Вот стоишь ты и охватываешь взглядом ровно тот размер картины, на который тебя подпустила к экрану сама жизнь. Отойдёшь подальше, радиус обзорной окружности увеличится, увидишь дополнительно периферию и фон, но при этом утратится чёткость. Подойдёшь поближе, картина предстанет в деталях, но – пропадёт цельность. Случается (судьба) и такое, что ты стоишь на месте, а картина видна как панорама, причём она фиксируется полностью одним взглядом, не теряя в качестве изображения, которое само собой закругляется. И ты слышишь из пустоты: «Ах, ты рыбий глаз!». Ноги ватные, еле держат, голова в прямом смысле идёт кругом, тебя захватывает ощущение ТОШНОТЫ. Именно об этом писал в одноимённом романе Жан-Поль Сартр. Вот кусочек оттуда:

«Горца я больше не вижу – вижу только огромное молочного цвета пятно на месте вытекшего глаза. Впрочем, его ли это глаз? Врач, который в Баку излагал мне принцип устройства государственных абортариев, тоже был кривым, и когда я пытаюсь вспомнить его лицо, передо мной возникает такой же беловатый (серебряный – прим. Р. Н.) шар. У этих двоих, как у Норн, один общий глаз, и они то и дело им обмениваются».

Вот так, посреди потока сознания, из совокупности ассоциаций главного героя, застигнутого собой у зеркала, всплывают образы горца и врача-абортмахера из Баку, а также факт идентичности их с автором тошнотворных мировосприятий. Вспоминает он это всё между прочим, как что-то побочное от того, что целиком захватило ядро его внимания, – и вот только он закроет глаза, а голова уже гудит как улей, и он видит то нагую японку из Кумаиси, то мёртвого русского с зияющей дырой, лежащего в луже собственной крови: это российский император Павел I, про убийство которого герой пишет книгу. Он рассуждает:

«События развёртываются в одной последовательности, рассказываем же мы их в обратной. Нам кажется, что мы начинаем с начала <…> Но на самом деле начинаем с конца. Конец здесь <…> он придаёт произнесённым словам торжественную значимость начала».

Уточняю, герой Сартра пишет книгу о маркизе Рольбоне, якобы уговорившем графа Палена и прочих аристократов совершить не просто переворот, а ЦАРЕУБИЙСТВО. Конец истории в руках француза, а значит, он её создаёт с начала, то есть выдумывает. И дело здесь не в конкретном царе, а в самом факте его заклания. И выходит так, что герой Сартра пишет не о маркизе, а о себе самом – даром, что их биографии пестрят параллелями! – и пишет он не про 1801 год, а про 1917-ый, подтверждая это следующей фразой: «…всё похоже – будь то Шанхай, Москва или Алжир, через полтора десятка лет все они на одно лицо». Герой Сартра записывает это в дневник как раз в начале 1932 года, его же глубочайшие озарения происходят в «Приюте путейцев». То есть авторская инстанция Франция'75(57) вспоминает про убийство Николая II на железной дороге в самом начале Февральской революции, но сообщает об этом не прямо (ведь в истории царя расстреляли летом 1918 года), а через несколько фильтров: Сартр – его герой – герой его героя – цареубийство как вечный сюжет (от мифа к психоанализу). Ключ же в том самом «съёмном» глазе, что один и у автора, и у горца, иллюминированного в Баку, – смотрите же шире и вы, товарищи!

Продолжение 👇