Впрочем, всякий мало-мальски наблюдательный человек, даже и не следивший шаг за шагом за развитием событий во Франции, должен был предчувствовать, что этой революции предстоит неслыханный позор. Достаточно было послушать самодовольное победное тявканье господ демократов, поздравлявших друг друга с благодатными последствиями, ожидаемыми от второго воскресенья мая 1852 года [1]. Второе воскресенье мая 1852 года стало в их головах навязчивой идеей, догматом, подобно дню второго пришествия Христа и наступления тысячелетнего царства у хилиастов.
Слабость всегда спасалась верой в чудеса; она считала врага побежденным, если ей удавалось одолеть его в своём воображении посредством заклинаний, и утрачивала всякое чувство реальности из-за бездейственного превознесения до небес ожидающего её будущего и подвигов, которые она намерена совершить, но сообщать о которых она считает пока преждевременным. Эти герои, старающиеся опровергнуть мнение о своей явной бездарности тем, что они взаимно выражают друг другу своё сочувствие и сплачиваются в особую группу, уже собрали свои пожитки и, захватив авансом свои лавровые венки, как раз собирались учесть на бирже свои республики in partibus [2], правительственный персонал для которых втихомолку, со свойственной им невзыскательностью, был уже ими предусмотрительно организован. 2 декабря [3] поразило их, как удар грома среди ясного неба. И народы, которые в периоды малодушия охотно дают заглушить свой внутренний страх самым громким крикунам, на этот раз, быть может, убедились в том, что прошли те времена, когда гоготание гусей могло спасти Капитолий.
Конституция, Национальное собрание, династические партии, синие и красные республиканцы, африканские герои, гром трибуны, зарницы прессы, вся литература, политические имена и ученые репутации, гражданский закон и уголовное право, liberté, egalité, fraternité [4] и второе воскресенье мая 1852 года — все исчезло, как фантасмагория, перед магической формулой человека, которого даже его враги не считают чародеем. Всеобщее избирательное право, казалось, продержалось еще одно мгновение только для того, чтобы перед глазами всего мира составить собственноручно свое завещание и заявить от имени самого народа: «Всё, что возникает, достойно гибели» [5].
Недостаточно сказать, по примеру французов, что их нация была застигнута врасплох. Нации, как и женщине, не прощается минута оплошности, когда первый встречный авантюрист может совершить над ней насилие. Подобные фразы не разрешают загадки, а только иначе ее формулируют. Ведь надо еще объяснить, каким образом три проходимца могут застигнуть врасплох и без сопротивления захватить в плен 36-миллионную нацию.
[1] В мае 1852 года истекал срок президентских полномочий Луи-Наполеона Бонапарта.
[2] «вне реальной действительности» (лат.)
[3] 2 декабря 1851 года президент Французской республики Луи-Наполеон Бонапарт, опираясь на поддержку силовых структур, крупной буржуазии и клира католической церкви, осуществил государственный переворот. В Париж были введены войска (около 60 тыс. человек при более чем 100 орудиях), разогнавшие Законодательное собрание и перебившие несколько сотен защищавших его человек, еще более 27 тысяч были арестованы. 21 декабря в условиях осадного положения проведен плебисцит, где 92% избирателей одобрили пролонгацию полномочий президента на 10 лет. В следующем году Луи-Наполеон Бонапарт объявил себя «императором» «Второй французской империи» Наполеоном III.
[4] «Свобода, равенство, братство» (фр.) – девиз Французской республики.
[5] Гёте. «Фауст», часть I, сцена третья («Кабинет Фауста»).
Да, эта история один раз уже была. В другой стране, в другое время, с другими персонажами. Президент-проходимец, возомнивший себя достойным наследия его действительно великого дяди, расстрелял демократически избранный парламент из пушек и повел 36 миллионов человек в светлое будущее. А привел к Седану.
Поэтому несправедливо было бы обвинять народы России в «рабском мышлении». Не они первые, чьим мнением не сочли нужным поинтересоваться и кого сломали через колено.
#РосчеркПера