Я тут чёт сидел, накидывал, писал, получился ахуенный стих

Питер — Достоевский, туман над водой,
«Преступление» спрятано в каждой второй.
Над Невой — белый шум, над каналом — гранит,
Гоголь смотрит с афиши, пока город гниёт.

Здесь Раскольников курит у чёрных дворов,
Здесь Раскольников жив — только нет топоров.
«Брат» шёл по проспекту, искал свой маршрут,
А теперь на Лиговском просто ищут приют.

Здесь блОковский вечер зажат между стен,
И серебряный век превратился в обмен.
Вместо «Незнакомки» — блондинка в такси,
Рядом спит человек, весь в моче и грязи.

Фешенебельный блонд, каблуки, Givenchy,
И в двух метрах — бомж, как обломок души.
Она смотрит вперёд, он смотрит в никуда —
Вот и весь Петербург: два лица, одна вода.

Рубинштейна — это вена города,
По ней гонит людей эта чёрная кровь.
Клубы дышат басами до самого утра,
А с рассветом наружу выплёвывают вновь.

На стене — «срочно сниму комнату»,
Под стеной — человек, что уже никому.
И афиши концертов поверх старых лиц,
Где вчера обещали «новую жизнь».

А снег превращается в серую жижу,
Я иду — и ботинки всё глубже и ниже.
Это снег — не вода, это белый порошок,
И от солнца у города плавится мозг.

Он лежит на дорогах, как мёртвый покров,
И его собирают подъезды дворов.
Чьи-то мысли тают вместе с ним по весне —
Петербург растворяет людей в себе.

Брусчатку заливает алкогольный дождь,
Его хлебчет мой возраст, пока ты живёшь.
Поколение пьёт прямо с грязных камней,
Чтобы вечером стать хоть немного живей.

И в подворотнях растёт поколение «здесь»,
Где надежда — товар, а отчаяние — вес.
Кто-то хочет в Москву, кто-то хочет на дно,
Кто-то хочет проснуться — но это кино.

Неон отражается в чёрной Неве,
И трупы становятся частью пейзажа.
Над городом ночь, под мостами вода,
И каждый фонарь выглядит как балюстрада.

Здесь профессор целует любимую в баре,
А внизу уже спорят о новой расправе.
Здесь любовь — это роскошь на пару часов,
Пока скорая режет сиреной район.

Здесь Мастер бы сжёг рукопись на костре,
А Маргарита забыла бы, где здесь Москва.
Здесь Воланду не нужен ни бал, ни билет —
Весь этот город сам превращается в ад.

Я видел всё это и шёл через грязь,
Где за тысячу смен тебе платят, смеясь.
Днём — шабашка, бетон, провода, грузовик,
Ночью — текст на коленях и сломанный крик.

Я таскал аппаратуру в подвальный клуб,
Пока пальцы немели от холода труб.
Разгружал, монтировал, снова бежал,
Потому что никто мне успех не обещал.

Съёмочная площадка — шесть утра,
Я стою среди массовки, промокший до нутра.
Кто-то крикнет: «Мотор!» — и включается свет,
И на пару минут этой гнили здесь нет.

Я учился держаться, когда всё против,
Когда город хотел, чтобы я стал его копией.
Он давил мне на горло подъездным дымом,
Но я всё равно оставался живым.

Вечером сцена — дешёвый микрофон,
Три кабеля, два монитора, перегретый комбик.
Перед нами — десять лиц, половина пьяна,
Но я ору им в глаза, будто это война.

И пока этот город жрёт сам себя,
Я работаю больше, чем требовала судьба.
Не спаситель, не гений, не новый герой —
Просто парень, который не лёг под землёй.

Некрасова шумит, как сломанный нерв,
Снег превращается в воду у серых дверей.
Петербург разлагается медленно, вслух,
А я выхожу из него — через собственный труд.

Я не стал чище — я просто стал выше,
Поднимаясь сквозь город, который всё ниже.
И если успех — это вырваться прочь,
Я вырвался утром из питерской ночи.