Прежде всего, зайду с козырей:
куннилингус.
Вот, всё.
Теперь, когда прекратили читать ханжи и обрублено на корню продвижение этой записи любыми алгоритмами, можно поговорить серьёзно.
Уже больше года я почти каждую неделю слушаю в разных питейно-едальных заведениях города, как поэты, большинство из которых младше меня или в худшем случае приходятся мне ровесниками, декламируют на неподцензурных мероприятиях свои стихи. И, если честно, я не припоминаю, чтобы кто-нибудь из них озвучивал на потеху честному народу произведения, своей основной массой затрагивающие тему куннилингуса.
Возможно, и были у кого-то две-три строчки походя. Возможно, кто-то и изливал себя по поводу этого предмета обильно – но завуалировано, под соусом из нескольких слоёв метафор. Но вот чтобы без прикрас, в лоб и чтоб это стало сердцем стихотворения – нет, не помню. Молчат коллеги.
Молчат стыдливые либералы. Молчат лихие имперцы. Помалкивают сторонники сильной мужской руки. Не подают голос феминистки (что совсем удивительно в данном случае). Не буду лицемерить – и я молчу (за исключением одного неопубликованного и абсолютно антиаппетитного четверостишия, придуманного больше как пощёчина хорошему вкусу).
Тем удивительнее мне было сегодня встретить образчик такой поэтики. И не где-нибудь, а в официальной напечатанной публикации. И не от кого-нибудь, а от одной из значимых фигур нашей словесности, с каждым годом закрепляющей за собой во всё более массовом сознании титул "классика", пусть и не первого ряда. И нет, речь не о Иване Баркове.
Короче, я прочитал такое вот стихотворение у Даниила Хармса (!). Приведу его целиком, и, извините, кончу на этом рассказ, потому что дальнейшие комментарии будут излишни. Чудны дела твои, русская литература.
Жене
Давно я не садился и не писал
Я расслабленный свисал
Из руки перо валилось
на меня жена садилась
Я отпихивал бумагу
цаловал свою жену
предо мной сидящу нагу
соблюдая тишину.
цаловал жену я в бок
в шею в грудь и под живот
прямо чмокал между ног
где любовный сок течёт
а жена меня стыдливо
обнимала тёплой ляжкой
и в лицо мне прямо лила
сок любовный как из фляжки
я стонал от нежной страсти
и глотал тягучий сок
и жена стонала вместе
утирая слизи с ног.
и прижав к моим губам
две трепещущие губки
изгибалась пополам
от стыда скрываясь в юбке.
По щекам моим бежали
струйки нежные стократы
и по комнате летали
женских ласок ароматы.
Но довольно! Где перо?
Где бумага и чернила?
Аромат летит в окно,
в страхе милая вскочила.
Я за стол и ну писать
давай буквы составлять
давай дергать за верёвку
Смыслы разные сплетать.