my cat has a crush

Закончились мои 9 месяцев в онлайн-резиденции *auditoria для исследователей архитектуры, а значит открылся новый набор 😇 Если вам интересна архитектура и процессы вокруг нее, вы любите исследования и хотите написать книгу, подавайтесь до 10 октября (так как этот пост пишу я, вы уже поняли, что архитектором быть не обязательно).

В программе участвуют несколько наставников — архитекторов и теоретиков архитектуры, а также эксперты по философии и культурологии, поэтому ерунду написать не получится — раз в месяц референты программы будут комментировать вашу работу и давать важные советы.

С 2022 года в рамках резиденции проведены 17 исследований и издано несколько книг (у меня есть 2 — как раз качество этих текстов + пинки друзей побудили меня подать заявку и это было лучшее, что я сделала в прошлом году 😁).

В субботу я презентовала свое исследование о животных в современной архитектуре — «Недвижимый бестиарий». Я разрабатываю три случая, но пока готова одна (вторая) глава об одиночных пчелах и слоистой архитектуре, две другие (о голубях и кошках) буду писать в следующем году.

Я не хотела делать очередной академический текст, и, кажется, получилось нескучно, хотя слишком «номадически», поэтому нужно улучшить структуру. Одна из референтов сказала, что мое эссе, не являясь манифестом по форме, является им по сути, так как без грубых тезисов тонко подводит к важным осознаниям 😘

Испытывала огромное удовольствие и от дискуссий, и от написания текста. Хочется доделать остальное, не откладывая, но нужно взяться за накопившиеся дела.

Итак, если вам нужно пространство для интеллектуальной работы и/или вы скучаете в изоляции от академического сообщества и хочется разговоров с умными людьми, скорее готовьте заявку! Открытые защиты следующих резидентов — «Архитектура бездомности» Ривер Грандье и «Ташкент между сеткой и орнаментом» Фурката Палван-Заде — пройдут в начале октября.

❤️

Я уже писала о «Мемуарах белого медведя» Йоко Тавады, но у нее мне нравится почти все, особенно непереведенные на русский нежная антиутопия The Last Children of Tokyo и роман о языках Scattered All Over the Earth. В сборинке эссе «Где начинается Европа» тоже много интересных рассуждений о языке, поэтому рекомендую филологам, но больше всего я насладилась ее мерцающей автогероиней, которая переживает всевозможные становления в эмиграции — становления-животными, становление-органом (языком), становление-мертвой (в одном из эссе она общается с тенью убитой и отдает ей свою способность к речи).

В некоторых текстах, особенно в «Чешуйчатке», ее сюрреалистические трансформации за пределы человеческого вдруг настолько ускоряются и усложняются, что напоминают головокружительный эпизод гибели волшебного мира из «Мальчика и птицы» Миядзаки, а местами эпизоды войны из «Ходячего замка». Например, в «Чешуйчатке» ее деревянная кровать-гроб, сделанная немецким любовником, который каждую ночь забивает крышку гвоздями, внезапно оживает:

Мой ящик напоминал четырехлапую чешуйчатую птицу, которую звали Домовина. Сначала она со мной внутри передвигалась нелепо, спотыкалась и запиналась, затем набирала скорость, тело ее твердело и нагревалось, пока она не поднимала голову и не отрывалась от земли... Неугомонные тучи разбежались, как стадо испуганных овец. Вдали летели истребители. Из их анусов вырывались бомбы. Вскоре тучи совсем исчезли, и под нами появился мир. Море огня. «Вам чай или кофе?» Рядом пролетала призрачная стюардесса с двумя чайниками в руках...

Во всех текстах Тавада сравнивает Европу и Азию с неожиданных ракурсов, опираясь на опыт вхождения в чужую культуру. Я не буду рассказывать обо всем, но сохраню здесь отрывок из «Рассказчика без душ» о разнице мировоззренческих фундаментов, которые определяют отношение к животным в христианских и анимистических культурах. Когда автогероиня слышит легенду о чертовом мосте через Эльбу в Тойфельсбрюке (который «выглядит так, будто его не должно было быть»), ее удивляет представление о том, что у животных нет души (а значит и богу, и дьяволу интересны только люди):

Когда мне впервые рассказали эту легенду, я ее не поняла, так как не знала, что у крыс нет души. Вернее, у крыс нет души для дьявола в христианской традиции, а в других религиях, в которых упоминаются души животных и растений, у крысы, разумеется, есть душа — причем не меньшей ценности, чем у гамбургского купца. Дьявол остался бы доволен.

У меня два образных представления о человеческой душе. Согласно первому, душа выглядит как длинная булочка... «Seele»... Не то чтобы душа была помещена в тело в виде булочки. Скорее, душа как дырка в теле, которую постоянно нужно заполнять или булочками одинаковой формы, или эмбрионами, или паром любви. Иначе у носителей души возникает ощущение, словно чего-то не хватает.

Согласно второму представлению, душа подобна рыбе. По слову «Seele» сразу видно, что она связана с «See» — морем, озером или с водой в целом. Я размышляю о душе шамана. Например, у тунгусов душа претендента в шаманы плывет вниз по родовой реке к местам, где обитают духи их предков. Там, у корней родового дерева шамана, лежит его мать-зверь, которая проглатывает прибывшую душу и потом рождает ее в виде зверя. Зверь может быть на четырех ногах, а может быть птицей или рыбой, в любом случае он выполняет функцию двойника духа — охранителя шамана.

Приятно представлять, что где-то в мире душа ведет собственную жизнь в виде зверя. Душа независима от личности. То, что ведает душа, человек знать не может, и тем не менее между человеком и его душой существует связь. С персоной, которую я называю «душа моя», я тоже хочу вести жизнь, подобную той, что шаман ведет со своей душой: я ее не вижу, не говорю с ней, но всё, что я переживаю и записываю, соотносится с ее жизнью. Я выгляжу бездушным человеком, потому что душа моя всегда в пути.

Похоже, мне не удалось встретится со своей душой почти 15 лет назад (через 2 дня у него юбилей). Так как он все время дома, я выгляжу бездушной, когда выхожу отсюда, а вот в зумах кажусь живчиком 😇

Продолжение выше.

Считаю, что травля популяризаторов академиками недопустима: у нас разные профессии, к которым обоснованно предъявляются разные требования. Я не встречала ни одной научно-популярной книги, в которой не было бы упрощений и анекдотов, и я к ним готова. Если такие книги попадают ко мне в руки, я не оцениваю их как академические тексты, но лучшие из них иногда рекомендую тем, кто пока не готов читать и разбирать научные статьи. К тому же научпоп в целом становится намного (!) качественнее с каждым годом.

Об обесценивании знания популяризаторами не может быть и речи — знание производится, рецензируется и складируется в академических журналах, качество и статус которых регулярно анализируются и переподтверждаются базами типа Scopus и Web of Science. Именно этими публикациями пользуются те, кто дальше развивает, уточняет, критикует и обновляет знание. Популяризаторы к этим процессам не причастны и обесценить такое знание не в состоянии. Академики хорошо понимают разницу между производством знания и эдьютейнментом, поэтому многие интроверты, книжные черви и просто нестильные ученые продолжают отказываться от работы на широкую аудиторию. Например, в этом году у меня намечена всего одна лекция на сотню нестудентов и лишь по одной причине — нужны деньги на ветклинику.

Об обесценивании знания можно говорить лишь применительно к внутренним процессам в академии, где капитал (или кто похуже) направляет научный интерес, а Златопусты Локонсы — псевдоученые, у которых нет ни одного собственного исследования, а только талант к пересказу и промптам, осаждают стипендиальные комитеты. Виленская не выдает себя за академика и не претендует на производство научного знания, напротив, заявляет, что интересуется популяризацией музыки «через эмоции и личный опыт ее восприятия». Тем временем встречаются люди, которые стремятся заполучить академический статус, подворовывая интеллектуальную собственность — используя чужой труд без упоминания (а это ли не обесценивание знания?). Показательно, что такие предприниматели остаются в академии рукопожатными, в то время как Виленскую травят за несколько фактических ошибок, от которых она к тому же не отмахивается.

К популяризаторам исследований животных, хотя часто их книги отличаются этической стерильностью, я испытываю благодарность — так или иначе они делают жизни животных (и все чаще их страдания) видимыми для тех, кто никогда о них не думал, развивают интерес к новым дисциплинам и приводят студентов в университеты. Именно с поляны научпопа какой-то процент людей приходит за знаниями на университетскую лужайку, а не наоборот.

💔

Многие новости проходят мимо, так как аврал никак не заканчивается, но посты об Анне Виленской и обесценивании знания прорываются в ленту каждый день. Я не знаю Анну, не разбираюсь в музыке и никогда не слушала курсы Страдариума, но хочу ее поддержать.

Работа популяризатора предполагает огромный пласт невидимого труда, в том числе эмоционального. Многие исследователи не зря отказываются искать общий язык с широкой аудиторией: (1) очень часто это крайне неблагодарное занятие, особенно в обществе, перегретом недоверием и FOMO; (2) популяризация знания и развитие личного бренда требуют массы усилий и означают отказ от чего-то другого. Если работаешь популяризатором в режиме full-time, ты не ведешь академических исследований, не переписываешь годами статьи и монографии, которые в обязательном порядке рецензируются анонимными экспертами, не получаешь гранты на интеллектуальный труд, не ездишь на конференции, не работаешь в университете. Конечно, есть исключения в виде медийных академиков, но их крайне мало (а self-made и подавно).

Для себя я давно поняла, что отказаться от лекций для неподготовленной аудитории, не имеющей в числе прочего представлений о методологии cultural studies, всегда легче, чем на такие выступления решиться. Мне довольно сложно справляться с обесцениванием работы, а среди широкой аудитории всегда находятся те, для кого сказанное звучит неправдоподобно, слишком спекулятивно, излишне или, напротив, недостаточно политизированно. Это данность: есть люди, для которых нет ничего проще и слаще, чем закатить глаза и поднять вопрос о некомпетентности того, чью экспертизу они пришли получить за ноль рублей, но картины мира не совпали. Кстати, никакой презумпции компетентности нет и в помине — научные степени (как правило, молодых женщин) воспринимаются как незаслуженные до тех пор, пока представители и представительницы широкой аудитории не посчитают иначе. Таких любителей «подловить», «уличить» и «раздавить» — единицы, но осадок остается мощный.

По сравнению с учеными, популяризатор сталкивается с диванной экспертизой под видом праведной борьбы за фактчекинг в тысячекратном объеме. Уже поэтому люди, которые служат буфером между академией и аудиторией, то есть выходят навстречу шитштормам, заслуживают уважения и поддержки, особенно если готовы признать ошибки и исправить их, как Анна. (К слову, далеко не все академики на это способны, хотя неточности допускают многие, иначе в библиотеках и книжных не появлялись бы «издания исправленные и дополненные»). Хроническая усталость из-за структурной недооценки и недофинансирования интеллектуальной работы в таких ситуациях — не последний фактор.

Продолжение ниже.

Как рождается концепция выставки? Давайте разберемся и создадим ее вместе на открытом офлайн-воркшопе 🖤

На встрече вы:

• соберете драфт концепции, которую сможете развивать самостоятельно;
• узнаете, как правильно сформулировать проблему исследования;
• разберете, как определить теоретические рамки, критическую оптику и формат проекта;
• определите дальнейшие шаги по развитию своего замысла.

Воркшоп проведет Катя Крылова — PhD по культурологии, историк искусства и куратор программы «Практики кураторства».

Где: ул. Нижняя Сыромятническая, 10, строение 3, 5 этаж, аудитория 3.5/10
Когда: 29 августа в 14:00

Вход свободный → регистрация по ссылке.

29 августа веду бесплатный воркшоп по сборке кураторских концепций 🐱 Буду показывать, из каких элементов они складываются и какими инструментами можно пользоваться, чтобы вырастить идею в проектный план. Занятие займет 2 часа (6 сентября, на дне открытых дверей в Британке будет сокращенная версия).

Эта рекомендация может быть предвзятой, так как учебник по искусству постмодернизма и другие книги Екатерины Андреевой были для меня отдушиной во время учебы на факультете истории искусств РГГУ в начале 2010-х и я до сих пор их нежно люблю 😇 В «Историях животных» искусство тоже есть, так как оно окружает Е. Ю. с детства, но в книге много личного — это портрет семьи, который проявляется в отношениях с животными (что особенно здорово — с беспородными животным в породистой семье).

Истории написаны в разные годы и отличаются по стилю, но их объединяет особая сонастроенность с животными-компаньонами. Собаки и кошки здесь — не просто члены семьи, но самая важная ее часть, относительно которой калибруется отношение к жизни. При этом животные у Андреевой сохраняют свою тайну — она не пытается их объяснить, наоборот, занимается reenchantment-ом, практикует «светскую магию в рациональном мире» (если использовать слова Джошуа Лэнди и Майкла Сейлера).

Е. Ю. была свойственна способность предвидения, однако внутренний голос предпочитал сообщать ей какую-нибудь полезную в хозяйстве ерунду: доставая из шкафа рюмку она отчетливо слышала, что следует взять некрасивую, все равно сейчас разобьешь, — так и случалось. Но не больше. Е. Ю. думала, что Мура знает об этой стороне жизни многое, в отличие от нее самой. У Муры всегда, даже в детстве, был такой особенный взгляд: куда бы она ни смотрела, он уходил внутрь ее существа, как в обратную перспективу природной памяти, прираставшую назад бесконечным числом Муриных предков и знанием тех мест, где им приходилось жить: от зарослей на берегах Нила до подвалов брежневского дома-корабля.

Писательский талант Андреевой возвращает животным «животворное совершенство». У своих кошек и у отца, не привязанного ни к чему кроме книг, она учится одиночеству — понимает, что стоит беречь его как необходимое всему живому «состояние в пространстве, подобное столбу воздуха, окружающему деревья». А еще эта книга — отличная прививка от обобщений, прочитав, уже не получится сказать «раньше к животным относились как к мебели/раньше люди заводили только породистых собак» — так тоже было, но было и по-другому.

Андреева пишет, что «в середине 1990-х работа с животными являлась важным трендом актуального российского искусства». Эта работа стала своего рода преемницей исследований советских ученых. Одним из подопытных, чьи творческие способности изучали в Петербурге, был шимпанзе Тарасик. Андреева увидела его работы на выставке и лишь позже узнала, что автор — обезьяна. Ее впечатление об абстракциях Тарасика многое говорит и об искусстве, и о его интерпретации:

В залах галереи между тем все было как у людей: из двух десятков произведений три четверти представляли собой полный треш, зато одна четверть состояла из несомненных шедевров абстрактного искусства. Было видно, что художником владело не просто смутное желание «красить», но, руководимый представлениями об особенностях абстрактной пластической формы, он стремился выделить эти особенности как можно лаконичнее и полнее. Я решила узнать, кто автор этих картин. Возле рам были приклеены этикетки, на которых значилось только одно слово — «Тарасик».

Тарасик, несомненно, создавал более значительное и бодрое искусство, нежели все творческое наследие элегантных ташистов. В отличие от других, довольно-таки пестрых и беспорядочных произведений, картины его, написанные в разные годы на протяжении 1970-х, объединял цветовой и композиционный лейтмотив, указывающий на длительную разработку темы. Художника интересовала задача сгармонировать агрессивно диссонирующие цвета немецкого флага (красный, черный, желтый), объединить их в соседстве таким образом, чтобы агрессия была заблокирована в очагах локального цвета, а вся композиция держалась единым напряжением устремленных друг к другу сил, работала как напряженная конструкция. Художник ясно понимал конструктивную роль диссонанса, осознавал то, что в современном искусстве неподвижная гармония объектов или тел перевоплощается в действия непостоянных союзов сил, образующих каждый раз новые грани кристалла истины.

«Крысиха» Гюнтера Грасса становится заметной — о романе (и его минусах) здорово написал Лев Оборин.

Среди своих книг Грасс выделял «Крысиху» особо: по крайней мере, именно с неё он начал свою нобелевскую речь в 1999-м, припомнив, что именно крысиха, представительница миллионов подопытных лабораторных животных, получает (ещё одна «петля»!) Нобелевскую премию в его романе. Наука и прогресс, которым служили лабораторные грызуны, в «Крысихе» выворачиваются своей тёмной стороной. Домашняя крыса, одна из повествовательниц, подробно объясняет, как человечество погибло от нейтронных бомб (и не помогли никакие формы протеста — ни панковская контркультура, ни эскапистское вязание, ни массовые самосожжения, ни вполне симпатичная Грассу феминистская утопия, к которой стремятся женщины на одном отдельно взятом корабле). А крысы — те выжили, расквитавшись с человечеством за времена библейского потопа, когда Ной не взял их на ковчег. Теперь крысы, основавшие новую цивилизацию на принципах солидарности, вспоминают людей снисходительно: интересные были существа, с горделивой походкой, много болтали и мусорили. Крысы даже скучают по человеку: «Лишь когда он ушёл, нам стало его недоставать. Нам не хватало не только припасов и отходов с его кухни, сырых и приготовленных, но и его идей, которыми мы все, буквально все объедались; мы хотели бы, по обыкновению, подержать, образно выражаясь, плевательницу его изобилия, мы, пехотинцы его бреда, мы, модель его страхов».

Я купила «Крысиху» в феврале и уже дошла до признания вклада крыс в наше благополучие (книга толстая):

Можно смело спросить, что было бы с фармацевтической промышленностью без крысы? И если средняя продолжительность жизни современного человека приближается к библейским восьмидесяти годам, то этот прогресс тоже является результатом ее самопожертвования.

Формулировку самопожертвование, конечно, сложно принять, пусть это и вымысел, но постгуманистическая фантазия о крысочеловеке — о том, что «крысиное начало обогатит человеческую сущность, дополнит ее, возьмет под контроль, усмирит с одной стороны, укрепит — с другой, заберет здесь, даст там, освободит от эго, откроет двери к коллективному Мы и, улучшив нас, вернет нам жизненные силы» — звучит по-хорошему отрезвляюще💫

Продолжаю. О таланте Грасса заполнять страницы Оборин пишет: «перед взрывом устройства, на корню уничтожающего биологическую жизнь, хочется хотя бы вдоволь наговориться». Или начитаться! ✨

Давно хочу рассказать об архитектурном бюро Studio Renna. На курсе по постгуманистической архитектуре мы обсуждали проект Анджело Ренны о переделке футбольного стадиона Сан-Сиро (1926) в пригороде Милана в кипарисовый лес — мемориал погибшим от ковида и одновременно убежище для местных видов животных — птиц, соней, белок, ящериц, ежей и других зверей.

Как и многие другие проекты бюро (а они работают на стыке архитектуры и актуального искусства), San-Siro 2.0 пока «бумажный» — он предложен в 2020-м году, а местные власти до сих пор обсуждают снос стадиона.

Интересно, что в этом году 2 июля, в рамках первого парламента нечеловеческих животных в Мэрии Милана представитель стрижей выступил против сноса Сан-Сиро, так как там строят свои гнезда тысячи птиц этого вида (и многих других).

Сегодня хочу показать другой проект Анджело Ренны и Франческо Каррассо — Lesser Houses (на первой картинке). Это серия напечатанных на 3D-принтере домиков для божьих коровок, многоножек и других насекомых, ищущих место для жизни. Lesser Houses призваны подчеркнуть «удивительное разнообразие живых существ вокруг нас, которое мало кто замечает в повседневной жизни». На сайте еще много любопытных и непохожих друг на друга проектов, поэтому рекомендую побродить 😇

Мне понравилось, что даже сайт бюро служит декларацией экологической ответственности — у него минималистичный дизайн и он почти не нагружает браузер (внизу есть приписка «Этот веб-сайт разработан с целью снижения энергопотребления и выбросов CO2, связанных с доступом к нашему контенту»).

Увидела в канале Гаража пост об иллюстрациях Виктора Пивоварова и его детской встрече с мышонком и поняла, что уже не раз сталкивалась с таким мотивом: став причиной или свидетелем жестокого обращения с животным или несчастного случая, ребенок уже не может относиться к животным равнодушно и, повзрослев, осознанно или нет, старается искупить свою вину или облегчить травму свидетеля, помогая животным и/или рассказывая о них. Конечно, такие переживания могут привести и к обратному, например, к повышенной агрессии или апатии, но рассказывают открыто как раз такие истории, в которых травма порождает любовь (если знаете другие примеры, оставьте, пожалуйста, в комментариях).

Одну из таких историй в книге «Политические животные» упоминает Генриетта Мондри, когда пишет о Владимире Дурове (который, согласно свидетельствам современников, дрессировал животных «добротой и лаской»). В рассказе «Наша Жучка» Дуров вспоминает о собаке, которую, «будучи подростком, чуть не убил (или думал, что убил)». Мондри называет это «запоздалым признанием в почти-убийстве»:

Дуров вспоминает, как в годы учебы в военной гимназии он с однокурсниками опекал дворнягу Жучку. Мальчишки таскали Жучке, такой же беспризорнице, как и юный Дуров, остатки казенных обедов. Дуров в возрасте пяти лет потерял родителей и был отправлен в гимназию, откуда он не раз пытался сбежать, чтобы стать цирковым артистом. Жучка, ничья собака, пробавлялась милостью окружающих людей и жила при надзирателе гимназии. Однажды он завел собственную собаку и решил избавиться от Жучки, окатил ее кипятком, отчего у нее на боку облезла шерсть и кожа. Мальчишки задумали отомстить надзирателю за его жесткость. Они решили, что лучший способ наказать надзирателя — убить его новую собаку... Событие произвело на Дурова глубочайшее впечатление и сформировало его дальнейшую биографию.

У Харуки Мураками есть похожее «запоздалое признание» — в эссе Abandoning a Cat он рассказывает, как они с отцом пытались избавиться от кошки (кстати, этой осенью выходит одноименная книга — Abandoning a Cat: A Personal Story).

…однажды мы пошли на пляж, чтобы избавиться от кошки. Не от котенка, а от взрослой кошки. Почему нам понадобилось это сделать, я не помню. Дом, в котором мы жили, был односемейным, с садом, и места для кошки было достаточно. Возможно, это была бездомная кошка, которую мы подобрали, и она была беременна, а мои родители решили, что не смогут о ней заботиться. Мои воспоминания об этом не очень четкие. Избавление от кошек в то время было обычным делом, и никто бы вас за это не осудил. Идея стерилизации кошек никому и в голову не приходила…

[Отец] крутил педали велосипеда, а я сидел сзади и держал коробку с кошкой. Мы ехали вдоль реки Сюкугава, доехали до пляжа в Короене, поставили коробку среди деревьев и, не оглядываясь, направились домой. Пляж находился примерно в двух километрах от нашего дома. Вернувшись, мы слезли с велосипеда, обсуждая, как нам жаль кошку, но что мы могли сделать? А когда мы открыли входную дверь, кошка, которую мы только что бросили, стояла там, приветствуя нас дружелюбным мяуканьем, с высоко поднятым хвостом. Она опередила нас…

У меня не было ни братьев, ни сестер, и кошки и книги были моими лучшими друзьями, когда я рос. Я любил сидеть на веранде с кошкой, загорая на солнце. Так почему же мы должны были взять ту кошку на пляж и бросить ее? Почему я не протестовал? Эти вопросы, а также вопрос о том, как кошка опередила нас, до сих пор остаются без ответа.

У меня тоже есть такая история: когда я была в начальной школе, соседской девочке, совсем малышке, купили котенка, но он постоянно прятался под кроватью. Никто не понимал в чем дело, и маму позвали помочь вытащить его, чтобы накормить. Оказалось, девочка перетянула лапу котика ниткой так, что кожа начала кровоточить. Помню, как мы с мамой резали эту нитку маникюрными ножницами, стараясь не повредить кожу, а потом рыдали. Котенка отдали обратно. В кого превратилась девочка — в мучительницу или спасительницу животных — не знаю, но после этого случая я защищала права и свободы своего черного кота еще яростнее 😇

Благодаря редактуре Липпита узнала, что в 2024-м перевели «Брутальность факта» — книгу интервью Фрэнсиса Бэкона Дэвиду Сильвестру. Это великолепное чтение, даже если вам глубоко безразличен Бэкон и его мясо. Создается ощущение, что он намеренно сопротивляется интерпретации и отстаивает право своего искусства остаться необъясненным или хотя бы неокончательно расшифрованным (возможно, недосказанность позволяет сохранить силу эмоционального воздействия в желаемой концентрации, а в случае Бэкона — это удар кувалдой). Как писал Николас Уотерлоу в «Завещании куратора» — сохраняйте «способность быть неконкретным».

Если искусство его трогает, на языке Бэкнона, оно его преследует — «пробуждает в нем все виды чувств, открывает все области воображения». Но вместе с Веласкесом и Чимабуэ его преследуют рентгеновские снимки и мясные лавки:

На меня всегда производили сильное впечатление изображения скотобоен и мясных туш: в моем восприятии они тесно связаны с темой Распятия. Я помню потрясающие фотографии животных перед забоем; в них есть запах смерти. Конечно, мы ничего не знаем тут наверняка, но по этим фотографиям чувствуется, что животные очень ясно осознают свою участь и готовы на все, чтобы ее избежать...

Бэкон не отказывает животным в способности мыслить, осознавать близость боли и противостоять ей. «Он воображает не только намерения животных (готовы на все, чтобы избежать смерти), но и их запах — запах животных, смешивающийся с более общим „запахом смерти“. — пишет Липпит. — В своей реакции Бэкон, по-видимому, переходит из позиции свидетеля в позицию участника. Он скользнул в диегезис убоя, куда-то между забивающим и забиваемым — в своего рода „фотографический экстаз“... Бэкон будто идентифицирует себя с животными, которых вот-вот зарежут... В образе надвигающейся смерти, пробужденном ее запахом на фотографии, Бэкон видит самого себя. Между скотобойней и мясной лавкой, животным и фотографией, Бэкон обнаруживает себя соскальзывающим в темпоральность отождествления — он видит себя на месте животного-субъекта, предстоящего трупа».

Для 1975-го высказывание Бэкона о нашей общей с животными телесной природе — довольно смелое:

Ну конечно, мы — мясо и в то же время потенциальный скелет. В лавке мясника я всегда представляю себя на месте животного...

Рассуждая о мясе, Бэкон упоминает видимое и невидимое убийство (на бойне и на арене), критикуя выборочное сострадание (следствие компартментализации — защитного механизма, основанного на «раздельном мышлении»):

... когда ты приходишь в мясную лавку и видишь, насколько красиво мясо, ты начинаешь думать о нем, и в том числе можешь подумать о том, как ужасна жизнь, где одно живет за счет другого. Вспомните все эти глупости, которые говорят о бое быков. Люди готовы есть мясо и сострадать быкам на арене корриды: они наряжаются в меха, украшают волосы птичьими перьями и жалеют быков.

Интересно, что Бэкон отрицает элемент ужаса в своих картинах: «Я никогда не пытался ужаснуть». Все удачные образы он считает случайными, а то, что он говорит о своих эмоциях при взгляде на то или иное изображение, создает впечатление какой-то сверхчеловеческой эмпатии — неконтролируемой суперспособности выходить из своего тела, входить в фотографию и, находясь там, чувствовать то, что чувствует другой.

Отдельное удовольствие получаю от размышлений о природе восприятия и тех упражнений, которые он нам предлагает:

Представьте себе, например, великие древнеегипетские памятники, сделанные из жевательной резинки; представьте себе сфинкса из жевательной резинки: производил бы он то же действие на чувства, которое производит, если бы можно было его аккуратно взять и оторвать от земли?

❤️ ❤️

В октябре в Британке стартует очная годовая программа «Практики кураторства», за которую я буду отвечать (и преподавать на ней тоже буду). У курса роскошная команда — Виктор Мизиано, Катя Лазарева, Михаил Левин, Настя Хаустова, Дмитрий Хаустов, Есфирь Панек, Дмитрий Краснов и много-много других удивительных людей и прекрасных профессионалов.

Так как в Британке все еще жив дух западного образования, эта программа, как и другие, ориентируется на проектную работу и формирование портфолио, свободу выбора тем, международный опыт и бережную атмосферу, что для меня знакомо, а для будущих кураторов и критиков — максимально полезно.

В Goldsmiths мне посчастливилось учиться у великих кураторов и теоретиков кураторства, включая Ирит Рогофф и Жана-Поля Мартиньона, поэтому буду делиться тем, что узнала от них и десятков прекрасных российских и зарубежных художников, с которыми работала в течение последних пятнадцати лет на разных площадках. Очень радуюсь этой возможности, так как искусство (и книги) — лучшее, чем можно заняться в такие времена.

Буду признательна за репосты и рекомендации! Для тех, кто не уверен, что кураторство — правильная траектория, мы проводим бесплатный воркшоп по сборке концепций выставок 29 августа в 14:00 (конечно, их нельзя собрать за 2 часа, но зато можно погрузиться в процесс и понять, насколько он вдохновляет именно вас).

На фото работы Миры Майлор, Мирослава Балки и Таль Шохат на выставке «(Не) время для любви», которая остается для меня любимой.

С опозданием о «Разысканиях одной собаки» — рекомендация для тех, кто еще не прочитал. Книгу доставили уже давно, и я в восторге от дизайна, фотографий и нового перевода Анны Глазовой (а также от бумаги и качества печати — о, да!). Пока работала над редактурой «Электрического животного», заметила, что иногда актуальность идей Кафки, к которым обращается Липпит, конфликтует с языком советских переводов (особенно «Отчета для Академии»), поэтому радуюсь обновлениям.

Отношение к образам животных у Кафки тоже меняется: традиционно их сводили к аллегориям, не представляющим интереса для критических исследований животных, но в последнее время наметился кафкианский поворот. Возможно, это связано с упоминанием Красного Петера (обезьяны из «Отчета для Академии») в романе Кутзее «Элизабет Костелло» (2003), ставшего программным для исследований животных. О нем напишу позже, но пару цитат оставлю тут:

Когда Кафка пишет про обезьяну, я предполагаю прочесть именно об обезьяне; когда Нагель пишет про летучую мышь, я рассчитываю прочесть о летучей мыши.

В любом случае, у меня сомнений нет — во всех животных текстах Кафки происходит сложный и важный диалог человеческого и нечеловеческого (и подобное трение миров невозможно изобразить без наблюдений и размышлений о видовых отличиях). Особенно это заметно в «Разысканиях одной собаки», так как коэволюция с людьми фундаментально изменила канидов. Например, у Кафки есть потрясающий кусок про желание коллективности, которому противоречат человеческие ожидания и вмешательства:

Нас тянет друг к другу, и нет ничего, что способно противостоять этой тяге, все наши законы и порядки — как те немногие, которые я помню, так и те бесчисленные, которые я забыл, — сводятся к нашей тоске по величайшей из доступных нам радостей — по радости от теплой всеобщей близости. И тут же противоречие: ни один вид существ, насколько я знаю, не живет так разрозненно, как собаки, ни у одного вида нет такого разнообразия классов, родов и занятий. Мы так стремимся держаться вместе — и случаются мгновения восторга, когда нам это, не смотря ни на что, удается , — а при этом живем в отрыве друг от друга, исполняя такие необычные задания, что зачастую не объяснишь и соседу, чем занимаешься, и придерживаясь предписаний не собачьего толка, а наоборот, скорее идущих вразрез с собачьей природой. 

«Действительно, животное, захваченное человеком, обнаруживает себя детерриторизованным благодаря человеческой силе», — пишут Делёз и Гваттари. Читать Кафку вместе с их книгой о нем — бесценно:

Писатель — это не человек-писатель, это писатель-политик, он — человек-машина и экспериментальный человек (который тем самым перестает быть человеком, чтобы стать обезьяной или жуком, или собакой, или мышью, становлением-животным, становлением-нечеловеческим, ибо по истине именно благодаря голосу, благодаря звуку, благодаря стилю, мы становимся животным, и, конечно же, в силу воздержанности)… стать жуком, стать собакой, стать обезьяной, «откинув голову назад», а не опускать голову и оставаться чиновником, учителем, судьей или судимым. 

Кафка: за малую литературу

Д+Г не сомневались, что животные Кафки выходят за пределы символического:

И животное — как становление — не имеет ничего общего ни с заместителем отца, ни с архетипом…  Стать животным как раз и значит создать движение… В [«Разысканиях одной собаки»] высказываемое одинокого исследователя стремится к сборке коллективного высказывания собачьего вида, даже если эта коллективность уже или еще не дана.

Это становление заметно и Кутзее:

Обратите внимание на выражение лица Кафки на всех сохранившихся фотографиях. В его взгляде — неприкрытое изумление. Изумление, испуг и тревога. Из всех известных мне людей Кафка представляется мне наименее уверенным в принадлежности к роду человеческому.

Берите «Разыскания» с собой, наслаждайтесь летом и помните: «смерть приходит не так быстро, как может вообразить нервный пес» (захотелось сделать выставку с таким названием!)

🐶

Начало в предыдущем посте.

Меня очень впечатлили представления Андреева о долге человечества перед животными — такой долг соразмерен времени, каждая эпоха по-своему виновата перед другими формами жизни, и такой долг накапливается. Например, этический долг первобытного человека — любить животное, которое он приручил и которым пользовался, — корову, собаку, коня. По мнению Андреева, мир 1950-х видит свой долг так же, хотя за три тысячи лет он вырос «как снежный ком». (Прошло почти 70 лет, а долг «первобытного человечества» как будто все еще остается общей нормой).

И ничем не оправдан тезис, будто мы и теперь обречены оставаться на том же уровне примитивного долга, что и наши далёкие предки. Если человек, блуждавший в тесном и мутном анимистическом мире, уже мог любить своего коня или пса, для нас это, по меньшей мере, недостаточно. Неужели колоссальный путь, проделанный нами с тех пор, не обязывает нас к большему? Разве мы не в состоянии любить и тех животных, от которых не получаем непосредственной пользы, — диких животных, по крайней мере тех из них, которые не приносят нам вреда?

Этическую слепоту к животным Андреев называет космическим провинциализмом ✨:

Мы сами часто не осознаём, что утилитарный угол зрения на всё существующее стал для нас чем-то вроде нашего второго «я». Всё на свете расценивается исключительно
сообразно тому, в какой мере оно полезно для человека. Но если нам давно уже кажется диким тот историко-культурный провинциализм, который возводится в политическую теорию и именует себя «национализмом», то космический провинциализм человечества покажется столь же смешным нашим потомкам.

Антропоцентризм Андреева проявляется в основном в его представлениях о благе и, как следствие, в желании подтянуть животных до уровня человека — например, перевоспитать хищников, на которых, по его мнению, лежит видовая (и иногда личная) вина перед травоядными. Все это проистекает из доминирующей в картине мира вертикальной иерархии, где человек представлен «венцом творения» — эту легенду Андреев критикует, но в то же время считает других животных «нижестоящими». По его мнению, из-за того, что человечество сделало эволюционный рывок, остальных животных отбросило назад. Отсюда прогнозы, которые сегодня выглядят и смешными, и страшными:

Разовьётся ещё одна отрасль физиологии животных: наука о средствах биохимического воздействия на зародыш в направлении таких структурных его изменений, которые необходимы для ускоренного развития органа речи и для превращения передних лап в руки. Овладение же речью, хотя бы в объёме нескольких десятков слов, обратно воздействует на темп общего умственного развития, и через сотню лет люди будут иметь поразительного друга, сократившего, благодаря их помощи, предназначавшийся ему путь до расстояния в несколько генераций вместо сотен тысяч лет.

Следующими кандидатами на путь ускоренного развития будут, вероятно, кошка, слон, медведь, может быть, некоторые виды грызунов. Лошадь, в умственном отношении продвинувшаяся весьма далеко, а в этическом имеющая несомненные преимущества перед кошкой и даже собакой, обладает, к сожалению, свойством, мешающим её скорому вступлению на этот путь: копытностью. То же самое относится к оленю и буйволу. У слона, обладающего изумительным хватательным органом, имеется другое тормозящее свойство: его размеры, требующие громадного количества пищи. Возможно, впрочем, что наука найдёт способы уменьшения его размеров и этим устранит основное препятствие к его стремительному умственному развитию. Можно полагать, что необыкновенное обаяние слона не убавится, если он, обладая даром речи, размерами не будет превышать нынешнего слонёнка.

Не в вольерах, даже не в заповедниках, а просто в наших городах, парках, рощах, лугах, не страшась человека, а ласкаясь к нему и с ним играя, работая с ним вместе над совершенствованием природной и культурной среды и над развитием своего собственного существа, будут обитать потомки современных зайцев и тапиров, леопардов и белок, медведей и воронов, жирафов и ящериц.

Тем не менее, концепция долга перед животными, соразмерного вине и возможностям ее искупления, кажется нужной и потенциально продуктивной ⭐️

Весна и лето забиты самой прекрасной работой — над своими и чужими книгами о животных, но оказалось, что и такая работа не исключает выгорания. Канал почти забросила, но в последние месяцы начинаю понимать, что с ним из жизни уходит сцепление с прочитанным и увиденным — с тем, что я пропускаю через себя, но не использую в работе, поэтому постараюсь вернуться к регулярным постам❤️

Первое, о чем хочется рассказать, — это рассуждения философа Даниила Андреева об этике животных. О его религиозно-мистической книге «Роза мира» мне напомнили в архитектурной резиденции. Андреев писал ее в 1950-х во Владимирской тюрьме (Владимирском централе), где провел десять лет за антисоветский роман «Странники ночи».

В «Розе мира» есть глава «Об отношении к животному царству», в которой философ предлагает последовательную программу выполнения этического долга перед другими животными. Конечно, в его рассуждениях заметна инерция антропоцентризма (например, он считает, что «жизнь человека ценнее жизни любого животного»), но есть и передовые для его времени мысли (этика животных стала серьезно развиваться только в 1970-е годы), а чего стоит его хлесткий слог! ✨✨

Вот так Андреев пишет об опытах над червями и лягушками в школах:

Ради какого ещё выдуманного «блага человечества» уничтожать лишние десятки и сотни тысяч подопытных животных? Для чего и зачем, по какому, наконец, праву уроки естествознания в школе превращать в уроки убийства и мучительства бессловесных?.. Может быть, действительно, таким способом дети получают наглядное представление о паразитах в кишечнике лягушки: представление, конечно, насущно необходимое каждому, без него невозможно жить… А что, рвоты у зрителей при этом не случается? уже привыкли? уже научились, с помощью педагога, подавлять в себе ужас и отвращение? уже умеют называть сентиментальностью естественную жалость? Пожалуй, даже «девчонкой» назовут мальчика, у которого при этом дрогнут руки или в глазах появятся боль, гадливость и стыд.

Об охоте:

[С]колько бы ты ни воображал себя, голубчик, частью природы, все твои ощущения не стоят одного взгляда угасающих глаз подстреленного тобой гуся... Нет права, у нас нет абсолютно никакого права покупать наши удовольствия ценою страданий и смерти живых существ. Если не умеешь иными путями ощущать себя частью природы — и не ощущай. Лучше оставаться совсем «вне природы», чем быть среди неё извергом. Потому что, входя в природу с ружьём и сея вокруг себя смерть ради собственного развлечения, становишься жалким игралищем того, кто изобрёл смерть, изобрёл закон взаимопожирания и кто жиреет и разбухает на страданиях живых существ.

И о жестокости промышленного производства еды из животных:

Находятся ещё и такие осколки далёкого прошлого, которые продолжают верить всерьёз, будто рыба или рак не могут испытывать страдания, потому что у них, мол, холодная кровь... утилитаризм технического прогресса достиг, наконец, вершин, на которых выяснилось, что экономичнее делать крабовые, например, консервы, не умерщвляя крабов, а с каждого из них сдирая панцирь заживо, отсекая клешни и полуживые останки выбрасывая назад, в море, на съедение кому попало. Хорошо бы изобретателю такой крабоконсервной машины дать отдохнуть несколько лет в одиночной камере: пусть на досуге поразмыслит над вопросом – человек ли он вообще. А ещё отрадней было бы, если б по другую сторону стены, в соседней камере отдохнул от забот об интересах казны тот премудрый хозяйственник, чьей рачительностью эти пытки для крабов и раков были внедрены в нашу промышленность.

Продолжение в следующем посте. А на картинках мои любимые кавайные тигры Маруямы Окё, киотского художника второй половины XVIII века (есть в них что-то религиозно-мистическое, золото ширм буквально рождает свет в темноте дворцовых помещений, отражая солнечные лучи).