Музейный патруль

На ВДНХ в павильоне «Центральный» до 17 января идёт выставка «Искусство сцены. Академическая живопись». Около 200 работ из 32 музеев 12 городов: Русский музей, Третьяковка, Пушкинский, музеи Большого и Мариинского. Такое изобилие к 150-летию Союза театральных деятелей.

Куратор выставки, ректор Академии художеств Семён Михайловский, предложил посмотреть на академическую картину как на спектакль. У неё есть мизансцена, свет, главный герой и массовка, а натурщик в студии Академии играет роль так же, как актёр на сцене. Сегодня он Прометей, завтра Дмитрий Донской, потом какой-нибудь купец Иголкин. Выставка учит смотреть на холст глазами режиссёра: куда направлен взгляд, где напряжение.

Залы названы как жанры репертуара: библейские сцены, мифологические, исторические, жанровые, характеры. А в конце закулисье: современные картины выпускников Академии.

Семён Ильич советует обратить внимание на портрет Фёдора Волкова работы Антона Лосенко. Волков считается основателем русского профессионального театра, так что это практически икона выставки.

«Адам и Ева с детьми под деревом после изгнания из рая» Андрея Иванова, 1803 год. Первая семья человечества как трагическая мизансцена.
Репин: «Толстой в яблоневом саду».
И отдельно «Рабочие» Петрова-Водкина 1926 года. Первоначально картина называлась «Дискуссия».

В последнем зале настоящие сценические костюмы из московских и петербургских театров. Можно разглядеть жемчуг и строчку, которые из зрительного зала обычно не заметны.

В сети всплыла архивная фотография, на которой будущий папа римский Лев XIV празднует своё сорокалетие в 1995 году. Тогда его звали Роберт Превост.

Выглядит как мотивация: в 40 лет ты стоишь на вечеринке в дурацкой фуражке с пластиковым стаканчиком, а в 70 становишься папой римским.

На международном биохимическом конгрессе в Нью-Йорке в 1964 году молодая советская исследовательница Галина Яровая делает доклад о ферменте, который управляет давлением и реакцией организма на стресс. На следующий день американские газеты пишут, что советская делегация привезла блондинку, которая изображает биохимика.

Галине Яровой сейчас 96 лет, она профессор биохимии. Эту историю она рассказала внучке, продюсеру Анне Колчиной. Через шестьдесят лет из газетной заметки выросли выставка и сериал «Учёные дамы. Наука без разрешения». Она идёт в Музее Москвы до 10 ноября.

Восемь залов, восемь наук и женщины, оставившие в них след вопреки общественным нравам.
Софья Ковалевская, чтобы уехать учиться, вышла замуж фиктивно: без согласия отца или мужа паспорт не давали. Стала профессором математики в Стокгольме. В России ей преподавать так и не позволили.
Юлия Лермонтова получила степень доктора химии в Гёттингене, потому что дома женщину к защите не допустили бы.
Зинаида Ермольева, чтобы проверить гипотезу о холере, выпила культуру вибрионов сама. Потом сделала первый советский пенициллин.
Надежда Ладыгина-Котс несколько лет растила дома детёныша шимпанзе, а затем так же подробно наблюдала за собственным сыном.

От некоторых героинь почти не осталось фотографий и личных вещей. Поэтому вместо витрин с реликвиями — мозговые волны, превращённые в звук, мир глазами слепой рыбы, лебедь из старой покрышки, камень, который рассказывает свою историю за миллионы лет.

Мужчинам-учёным ставили памятники. От этих женщин иногда не осталось даже портрета.

Сан-Маурицио аль Монастеро Маджоре, бывший бенедиктинский монастырь, роспись XVI века. Церковь называют Сикстинской капеллой Милана.

Святая Агата на стене. В левой руке пальмовая ветвь, знак мученичества, в правой блюдо, на котором лежат её отрезанные груди. По житию это ей за то, что отказалась спать с римским наместником Сицилии. При этом улыбается примерно как Мона Лиза. Всем бы нам такое лицо в понедельник утром.

А в десяти минутах ходьбы работает кондитерская, где продают minne di Sant'Agata: полусферы с рикоттой, белой глазурью и вишенкой вместо соска, которые пекут в память об Агате.

Католическая культура умеет сначала канонизировать жертву, а потом превратить её пытку в десерт.

«Путешествиям Гулливера» в этом году исполняется 300 лет. Все помнят про лилипутов и великанов, но была ещё третья часть, которую считают неудачной.

Там Гулливер попадает на летающий остров Лапуту и в Академию Лагадо, где учёные добывают солнечный свет из огурцов и пытаются превратить экскременты обратно в еду. Свифт высмеивал науку, когда Ньютон и Королевское общество меняли мир. Свифта не поняли.

В этой Академии был один интересный прибор. Машина, которая позволяет самому невежественному человеку писать книги по философии, поэзии, политике, праву, математике и богословию. Устроена так: сорок человек крутят рукояти, слова на гранях складываются в обрывки фраз, из них профессор собирается составить полное собрание всех наук и искусств. Схема машины есть уже в издании 1726 года.

То есть Свифт описал автодополнение языковой модели. А сорок человек у рукоятей, это дешёвая рабсила, без которой не обходится генеративный ИИ.

У знатных лапутян есть слуги, трясущие погремушками у хозяев над ухом, потому что хозяева настолько поглощены отвлечёнными умствованиями, что не могут ни говорить, ни слышать собеседника без толчка. Люди, уткнувшиеся в телефон, отсутствуют точно так же. У Свифта люди увлечены спекулятивным знанием: одержимы тем, что могло бы быть, вместо того, что есть.

В общем, Свифт критиковал не науку, а людей, которые отдали способность думать в обмен на то, чтобы не думать. Машину с тех пор записали в предки компьютера.

Всероссийский музей декоративного искусства открыл выставку к 170-летию Врубеля. Но Демона там нет. Центр выставки — не живопись, а керамика, которой Врубель занимался в Абрамцеве и которую сам считал не прикладным ремеслом, а полноценным искусством.

В Древней Греции слово «технэ» означало разом и ремесло, и искусство: художника и гончара называли одним словом. Разделение на высокое и прикладное придумали позже. На рубеже веков к этому и возвращались: новое искали через возвращение к истокам. Куратор Сергей Хачатуров говорит, что Врубель смотрелся в зеркало прошлого, чтобы увидеть будущее.

Вместе с мастером Петром Ваулиным Врубель экспериментировал с глазурями и нашёл интересный эффект: при восстановительном обжиге керамика начинает выглядеть как металл. Небольшая майоликовая фигурка получает за счёт этого монументальность.

Керамику Врубеля впервые поставили в мировой контекст: рядом античность, средневековая майолика, Ренессанс, маньеризм, барокко. Есть блюдо Бернара Палисси XVI века из Нижегородского музея-заповедника и «Гамаюн» Васнецова из абрамцевской мастерской. Плюс облицовка редкого камина.

Последний зал так и называется — «Пророк». Там вещи Врубеля стоят рядом с Кузнецовым, Борисовым-Мусатовым, Филоновым, Розановой, а дальше с современными художниками: Ириной Кориной, Ульяной Подкорытовой, Артёмом Филатовым, Леонидом Цхэ, Василием Ивановым, Mika Zohn, Дмитрием Филимоновым.