#проза
Кукушка на городском кладбище
...И среди могил – деревья, насекомые, птицы. Тихие и громкие, неподвижные и активные. Бегут, летят, растут, меняются и может только иногда обращают внимание на плиты и оградки- не больше чем на любое другое препятствие.
Шорох, писк и шелест нарушали ту самую тишину кладбища, которую боялись нарушить рядом стоящие люди. Все вокруг и так давило - я чувствовала, что и мама, и бабушка, и вторая бабушка, и сестра бабушки, и тетя плачут. А некоторые еще и смотрят, кто плачет. И я тоже плакала.
Вдох выдох - слезы просто текли.
Надо мной летало что-то, напоминающее синичку, из высокой травы раздавалось стрекотание кузнечиков, кукушка надрывалась, крича, а люди стояли тихие - ни звука, ни шёпота, только редкие-редкие всхлипы. Молчание.
Слава богу за звуки леса. Можно было слушать - и почти не пускать в голову ничего больше. Ку-ку, ку-ку, ку-ку - да и всё. Почти сплошное.
Вот бы только двинуться хоть немножко. Убежать подальше, - ну пожалуйста, - и уже окончательно не думать, даже не прикладывать усилия, даже не сосредотачиваться на шумах, просто идти между домов.
Не отворачиваться от выражения полного отчаяния, застывшего на лице отца. Не чувствовать, как оно отпечатывается в сознании и подсознании. Самой закопаться в могилу, закрыть уши руками и кричать, кричать, кричать, захлёбываясь слезами, и чтобы никто ни узнал, ни увидел, ни почувствовал, но только бы двинуться, только бы остаться одной.
Я как будто была виновата и в том, что не срываюсь в истерике, и в том, что не успокаиваю его, и в том, что плачу, и в том, что молчу, и в том, что думаю в такой момент не “как жаль, как же я ее любила, она была замечательным человеком, светлым лучиком”, и в том, что в целом позволяю себе что-то думать.
Просто стискивала зубы и считала кукушку. Было жарковато, и я чувствовала, что немного вспотела, а еще что мне, видимо, не очень хорошо сделали пломбу на одном из зубов в правой стороне челюсти. Как будто один зуб чуть выше, чем должен быть. Надо будет сходить - попросить подпилить немножко. Можно завтра. Часов в 11?
Еще я, кажется, видела суслика. А может и не суслика, а листик какой-нибудь шелохнулся. Мышь.
Я подумала о том, что сказала бы сейчас Алисе. Представила разговор: вот я, выговариваю ей, как забавно, что именно здесь существует эта незатыкающаяся кукушка, считающая непрожитые года покойников. Или прожитые? Бесконечный обратный счетчик? Я бы точно-точно пошутила, что кукушка здесь не одна, показывая на себя, а она, может, усмехнулась бы…
...или не пошутила. В любом случае Алиса вряд ли бы стала молчать. Она сказала бы что-нибудь вроде: ну кукует и кукует, что дальше-то. Просто птица, просто трупы под землей. И я бы ответила, что это неправильно - все эти деревья, суслики и кукушки. Неправильно, что жизнь располагается здесь, в специально отведенном для смерти месте. Неправильно.
Согласилась бы она, интересно, хотя бы отчасти? Дополнила бы, каким кладбище должно быть, или, обсмеяв, перепрыгнула на другую тему, вспомнив, например, про блины, кисель и кагор?
Но Алисы не было. Сил разбираться - тоже.
Оставалось только наклониться, сжать комок земли и кинуть его на гроб. Отчетливо услышать и этот звук, не позволить себе отвлечься. И именно тогда, между сжатием руки и броском, в заболевшую то ли от недосыпа, то ли от слез голову закралось другое:
Может, так оно и должно быть? Разве нет? И деревья, и живность, и трава, и солнце, и маслята…
Если кто-то умер, другие умирать не обязаны. Они обязаны жить.
