Повисла долгая тишина, но Воробей уже знал ответ. Он растворился в чувствах Белки, его терзала ее тоска, боль и сожаление, но сильнее всех этих ужасных переживаний была всепоглощающая любовь — материнская любовь к своим детям. И тогда Воробей понял самое главное: сколько бы правды не было в словах Белки, она все равно любила их. Но она не была их матерью.

— Простите меня, — прошептала Белка. — Я давно должна была открыть вам правду.

— О чем ты говоришь? — рявкнул Львиносвет, и Воробей невольно зажмурился, почувствовав нарастающий гнев брата.

— Мы думали, так будет лучше для всех! — дрожащим голосом ответила Белка. — Клянусь вам, это было самое тяжелое решение в нашей жизни.

— В нашей? — резко переспросил Львиносвет. — Кто такие мы?!

Белка ничего не ответила, а в голове у нее царил такой хаос любви, сожаления и отчаяния, что Воробью не удалось ничего выяснить.

— Ежевика знает? — срывающимся голосом спросила Остролистая. Воробей услышал, как она в смятении рвет когтями обугленную траву.

— Он никогда в жизни ни словом не солгал вам, — с горечью ответила Белка. — Он… он ничего не знает.

— И ты заставила его поверить в то, что мы его дети? — завизжала Остролистая. — Ты и ему лгала! Но… если вы не наши родители, то чьи же мы дети?

Воробей снова проник в мысли Белки, пытаясь добраться до ее воспоминаний, но увидел лишь снег, долгое путешествие, колючие кусты ежевики и страшное чувство вины, пригибающее плечи к заснеженной земле. Рядом с матерью шел кто-то еще, но Воробью так и не удалось понять, кто именно.