в гипсокартонной прихожей,
в лабиринте зонтов и кроссовок
наше болтается эхо -
ссохшийся
слов осколок.

эхо бунтует, не находя истока
и резонанса не чуя в наших с тобою строках.
лезет на стены и раздирает щели,
свой недозубый рот озверело щеря.

дёснами чешет обои, жуёт проводку.
будь эти стены мёдом или пусть даже водкой -
эху без разницы, чем заполнять пробелы:
гипсокартоном или столичной «белой».

эху не хочется сдаться, пусть даже с боем:
слишком оголодало на выжженном поле,
слишком наелось мёртвой квартирной пыли.
думает: «оба вы мрази тупые,

я ж натекало по капле, ползало червячочком,
слушало ваши эки, бэки и точки,
капало с лезвий ножей в разгаре полночной ссоры,
крепло от каждого вашего унисона.

так обмяснело, что встало и задышало.
что - всё опять начинать сначала?
где мне искать субподряд на такие звуки,
чтобы их слышал и слушал даже безухий?

я ж не дурное - как-то ведь ещё цело.
знаю себе и созвучиям вашим цену:
слишком они драгоценны, слишком необъяснимы -
это честней и голее любого интима».

эхо бы стёрло костяшки до хрящика и кости,
только вот надо чуточку хоть обрасти
колкими диссонансами, грубой, но гулкой плотью,
не разложиться в беззвучном и пыльном болоте,
и не затихнуть под кавардак соседский.

всё угасает.
эхо по-детски
хнычет,
в плинтусе хоронясь.
эху настолько тошно
и так непроглядно пусто,
что оно,
ни шороха
и ни хруста
не издавая,
зарывается глубже в пыль
и замирает.
всё.