Восемнадцать отростков
Она не жила в городах — задыхалась.
Снимала кокошник, смывала с лица румяна,
И в чёрном, как траур, убранстве скрывалась
В объятьях тумана, где дремлют курганы.
Там лес — не пейзаж, там лес — это кожа,
Покрытая мхом, буреломом и древней корой.
И каждая ель на скелеты похожа,
Застывшие в пляске под бледной луной.
Она говорила: «Я — гостья. Я — тень.
Я — та, кто приходит, когда мир затих».
И падал на плечи ей северный день,
Как саван, сплетённый из листьев сухих.
Она собирала в подол свой полынь,
Колючий можжевельник и кости травы.
И в этой глуши, где царила лишь синь,
Она находила истоки молвы.
(Здесь начинается диалог с той, кто внутри)
— «Ты помнишь, — шептало из чащи, — тот век,
Когда мы носили рога, как корону?
Когда человек был лишь зверь, но не бог,
И кланялся лесу, как высшему трону?»
— «Я помню», — ответила дева во тьму.
— «Ты помнишь, как в теле твоём, под кожей,
Дремала богиня, подобная ему,
На древних, забытых, языческих ложах?»
Она улыбнулась. Восемнадцать ветвей
Рассыпались в мыслях, как рог оленя.
Чем дальше вступала она в мир теней,
Тем явственней слышала зов и пенье.
То пела не птица. То пела она —
Вторая. Хтоническая. Та, что древнее,
Чем камень, чем пепел, чем эта весна,
Что кровью стучит в её жилах, чернея.
Они не делили одно на двоих.
Они просто срослись, как скала и курумник.
Одна — из плоти, из правил людских,
Другая — из бездны, где вечный сумрак.
И если ты встретишь её у реки,
В кокошнике, с чёрной, как ночь, косой,
Не смей называть её имя. Беги.
Пока она ещё помнит, что значит «быть тобой».
Но если ты хочешь остаться — смотри.
Восемнадцать отростков на древних рогах.
Она растворяется. Плавится. Спит.
И просыпается Нечто в её глазах.
В лесу, где нечисть справляет шабаш,
Где горы стоят, как немые вожди,
Ты больше не гость. Ты — часть. Ты — страж.
Ты — эхо. Ты — древняя песня в груди.