Прочитал в дневниках Софьи Андреевны, что она была беременна шестнадцать раз.

Конечно, литература — это экономика. Но ведь ещё и демография.

Слишком больно осознавать наш модернизационный минимум в ХХ веке — миллионов двести населения, подушевой ВВП в 60% от американского, куда большую однородность с куда более ласковым украинством. Чисто в силу русскостремительной школы было бы меньше Бандер и больше Корнейчуков. Ну и никаких заборов из профлиста. Вообще никаких. Это главное.

Особенно больно осознавать вот какую утрату.

Питирим Сорокин вспоминал, что Римский-Корсаков, Кастальский, Мусоргский сразу напомнили ему северные песни родного края. Конечно, Сорокин преувеличивал, вряд ли в музыке Чайковского было что-то от коми-зырян, но желание сблизить высокое и низкое, элитарное и народное, причём сблизить в союзе, в взаимном обогащении — это ведь и есть смысл культурной модернизации. Так, на протяжении веков слово «джентльмен» эмансипировалось от нетитулованной особы до пьяного окрика в пабе. Нашу судьбу можно понять по отсутствию благородного повседневного обращения, в автобусе тебе приказным «Мужчина-а!» скажут открыть форточку. Сударь, сударыня теперь архаика, эти слова не протащили через ХХ век, и они выглядят столь же нелепо, как и современные косоворотки.

Непрерывность важнейшее качество культуры. Если угли остыли их проще выкинуть.

А мы вот прервались. И, наверное, дважды. Всё ещё можно услышать про неизменную русскую литературоцентричность, хотя она свойственна всем современившимся на рубеже XIX-ХХ в. народам. С Европой понятно, но вряд ли так сразу что-то скажут имена Марко Картодикромо и Хоса Рисаля, сделавших для Индонезии и Филиппин то же, что Толстой для России. Роман связывает незнакомых людей в едином пространстве, воображает сообщество, останавливает время. Роман помогает представить того, кого ты никогда не узнаешь, прожить с ним общее повествование в одном и том же ритуале чтения. Роман и есть нация, по крайней мере в конструктивистском понимании этого слова.

Как славно, когда тебя сотни и сотни миллионов, и ты читаешь книгу с тем же чувством, что и слышишь свою любимую песню по радио.

Чтобы прервать двенадцатую беременность, Софья Андреевна прыгала со столов и стульев. В тот 1884 год население России приросло на 1 300 000 человек. Хорошо, что у крестьян почти не было мебели.

Сегодня с СКР ≈1,3 десять русских женщин рожают как одна Софья Андреевна с тринадцатью живорождёнными. Всем хорош Веркин, но невозможно поверить в его полнокровные провинциальные Гривски, в эти стивен-кинговские города. С другой стороны, классно будет однажды прочесть узбекскую фантастику про затерянные под песками инопланетные корабли. На взлёте же китайский sci-fi, ещё недавно практически не существовавший.

Ну а пока вопрос.

Можно ли в полной мере осуществить задачи национального романтизма в стареющем обществе с кучей приставок пост?

Вроде бы и есть спрос на русский стиль, есть куличи и шрифты, сочиняет «Beautiful Criminals» нестыдную одежду и рэп тоже читается, но это всё частности, как будто не заданы координаты, в которых ведётся счёт. Что хорошо видно в жанре. Самые примечательные герои русского детектива (Фандорин, Лыков, Аверин и др.) действуют до революции, ведь советский частный сыск невозможен, что-то расследовать тогда могли только дети. Всё само собой возвращается к месту, где был потерян сигнал. Вперёд то когда? Всё же модернизация требует избытка жизненных сил, в ней мало археологии и очень много настоящего. Как проводить её в уставшем обществе, которое — только появились деньги — тут же огородило периметр? Вот, кстати, тема для русского хоррора: лиминальные пространства заборов из профлиста. Ну или про Софью Андреевну: шестнадцать беременностей уничтожили эту талантливую, умную женщину, которая оплатила собой гений мужа.

Кто готов на такую жертву? Да и нужна ли она?

Остаётся надеяться на «роман», который сложит будущих читателей в новое, более жизнерадостное общежитие. По крайней мере ту их часть, всё ещё готовую к смыслорождению.