Дженни!
Мне очень нравится с тобой
Пить лимонад в густом саду.
Ты в этом платье так светла,
И так хрустален этот смех
И этот миг.
Хотя последние лет восемь
Я привык сидеть один
И наблюдать за насекомыми
И пить фруктовый мусс
Средь снов и книг.
Дженни!
Я так старался все забыть,
А ты все ждешь каких-то слов,
Уже не важных для меня,
Но ты их ждешь, и я скажу,
Поймав твой взгляд.
Мне сорок лет, и потому
Я знаю все про этих рыб
И про другие острова,
Где так волнуясь и взахлеб
Пьют лимонад.
Дженни!
Ты не похожа на нее,
И в этом тоже парадокс,
А ей давно уж все равно,
Где я бываю и о чем
Я вижу сны.
И сны уходят в океан
Под парусами, в синеву,
И никому не рассказать,
Порой ужасны как они
И как нежны.
И в этой ватной тишине,
Пожалуй, самый резкий звук –
Взмах занавески на окне,
Да по субботам иногда
Церковный звон.
Дженни!
Но водопад твоих волос
И королевский твой загар,
И эта книжка, вся в закладках,
О египетских песках,
Я восхищен!
Дженни!
Я не сказал ей этих слов,
Я не построил этот плот,
Я думал, ей со мной легко,
Я так хотел ее понять,
Но я не смог.
Дженни!
Мне очень нравится с тобой
Играть в слова на берегу,
На дольки резать ананас,
Смотреть на плавающих рыб,
Но видит Бог!...
А вчера слушала и думала: ага, у него, значит, восемь лет высокая незаживающая любовь, тонкая душевная организация, насекомые, рыбы, трагическое молчание. А Дженни потом, видимо, восемь лет будет ходить к психотерапевту и выяснять, почему ей всё время нравятся эмоционально недоступные мужчины.
Особенно несправедливо, что страдалец в таких сюжетах автоматически получает глубину, а девочка существует как прекрасная возможность, которой он не смог воспользоваться. Хотя если немного повернуть камеру, трагедия вообще-то у неё: она пришла любить живого человека, а оказалась массовкой в чужой великой истории любви.
Женщин культурно учили быть внимательными к чужому внутреннему миру: распознавать настроение, ждать, понимать, прощать, «видеть, что ему трудно». В подобной истории дженниподобная девушка часто довольно быстро молча понимает и его, и себя, и всю конфигурацию отношений, и тихо отходит на второй план. А мужчине культура куда охотнее разрешает сказать: у меня великая травма, поэтому я буду сидеть печальный и непостижимый в ласковых волнах набоковских интонаций.
Это, конечно, не закон про мужчин и женщин. Скорее узнаваемый романтический сценарий, который литература и песни обожают воспроизводить. И в нём меня раздражает одна подмена: способность долго страдать принимают за способность глубоко любить. А это совершенно разные способности. Что насчет прийти, сказать, выбрать, рискнуть и остаться? Круто же будет.
Извините за брюзжание. Я прямая скучная палка в мире невсетакоднозначности. А песня правда очень красивая.