Джисон лежит у него на коленях и смотрит снизу вверх. Белые крылья Минхо, сложенные за спиной, чуть подрагивают, пока он что-то читает, одной рукой рассеянно перебирает темные пряди на затылке Джисона. Демон зажмуривается от этого движения, как кот, которого чешут за ухом, и выдыхает.

— Ты сегодня тихий, — Минхо не отрывается от книги. Голос низкий, чуть сонный. — Совсем на тебя не похоже.

— Просто любуюсь.

— М?

— Тобой, mon amour

Минхо фыркает так, словно раздражен, а не смущен чертовски. Румянец касается кончиков ушей, а губ — еле заметная улыбка. Пальцы в волосах Джисона становятся мягче и Минхо отрывается, чтобы посмотреть вниз на то, как глаза демона блестят в полумраке, отражая все чувства.

— Знаешь, для существа, которое должно искушать, у тебя удивительно слабый флирт. Ты не искушаешь, а умиляешь.

Джисон улыбается на это, прикрывая глаза.

Минхо для Джисона — до дрожи.
В красоте, элегантности, жестах и дыхании. Даже в его порой совсем не ангельском характере. Он для Джисона смысл. В шепоте, в смехе, в касаниях. И сейчас, когда большой палец Минхо чертит круги у его виска, Джисон чувствует, что сердце бьется где-то в горле. В этом есть что-то запретное. В том, что этот ангел — его. И Джисон не уверен, за что ему такое благословение.

— Я люблю, как ты дышишь, — говорит Джисон почти беззвучно.

Так глупо, невинно-наивно, но честно. Джисон правда любит. Сам факт того, что Минхо просто существует. Немыслимо. Его божество, его тихая одержимость.

Минхо наконец откладывает книгу. Он не сводит взгляд с демона, который лежит у него на коленях с таким видом, будто готов молиться на него, что странно для представителя его вида.

Джисон садится рядом, а затем тянется вперед. Ладони — тепло и бережно к лицу касаясь щек, глаза так преданно в чужие.

— Я люблю тебя, — произносит Джисон, и в голосе только тихая, почти испуганная искренность.

Он говорит это часто. И столько же раз боится, что для ангела вес этих слов со временем станет меньше, что они сотрутся от частого употребления. Но каждый раз Минхо смотрит на него так, будто слышит это впервые. И сейчас он не отвечает словами, а просто кладет свою ладонь поверх чужой и слегка сжимает, давая понять, что тоже.

Поцелуй получается неспешным, сладким и трепетным. Минхо проводит рукой по его крылу — серому, теплому, с жестковатыми перьями, и Джисон выдыхает ему в рот что-то неразборчивое, похожее на "еще".

Минхо смеется. Тихо, мягко.

— Ты пахнешь грозой, — шепчет он, касаясь носом щеки. — Люблю этот запах.

— А я тебя. За то, что ты есть. И это самое невероятное, что со мной случалось.

Он целует его в уголок губ коротко, бережно, любовно. Потом в скулу, а после в закрытое веко, чувствуя, как ресницы Минхо щекочут губы.

— Ты даже не представляешь, — говорит Джисон, прижимаясь лбом к его виску, — Что со мной происходит каждый раз, когда я думаю о тебе или вижу тебя. Я с ума схожу? Что ты со мной сделал, м?

— Ты говоришь это специально? Чтобы я не знал, куда деваться?

— Нет, — Джисон улыбается ему в шею, и от дыхания по коже бегут мурашки. — Я просто не умею любить наполовину.

— Ты совершенно несносный, — выдыхает Минхо.

— Это я знаю, — соглашается Джисон, шепчет, касаясь носом его носа.

Минхо целует его снова. На этот раз долго, глубоко, вкладывая все, что не может сказать словами. Потому что слов уже не хватает, потому что каждое «люблю» кажется слишком маленьким для того, что он чувствует.

— Я хочу, чтобы ты знал, что для меня нет никого важнее, — шепчет Джисон слегка отстраняясь, — Только ты. Только твой голос, твоя улыбка. Даже то, как ты злишься. Особенно это.

— Джисон…

— Я просто хочу, чтобы ты запомнил это. На тот случай, если я когда-нибудь скажу это не так громко.

Минхо смотрит на него, и в его глазах бесконечная усталость от этой любви, которая не умещается внутри. Но он не отстраняется. Он притягивает Джисона к себе, укладывая его голову себе на грудь, и накрывает своими крыльями — большими, теплыми, как одеялом.

— Я запомню, — говорит он в макушку. — Но лучше говори громко, ладно? Я люблю слушать.