Джисон выходит из душа, вытирая полотенцем волосы, и застывает в дверях гостиной.

Минхо на полу. Прислонился спиной к дивану, ноги вытянуты к телевизору, где кто-то кого-то лупит в старом боевике. Перед ним ведерко с крыльями из той самой забегаловки за углом, где курица всегда жирная, а салфеток дают всегда мало. Он жует не фотогенично, не пытаясь выглядеть даже аккуратно. Откусывает, грызет кость, облизывает пальцы. Соус блестит на губах, на щеке пятно.

Боже. Это настолько по-дурацки мило, что у Джисона внутри что-то сжимается. Уголки рта сами ползут вверх.

Он похож на ребенка, которого забыли в комнате с пультом и любимой едой.

В груди разливается что-то теплое и липкое, как тот самый соус. Джисон достает телефон. Щелчок камеры тихий, но вспышка, которую он не выключил, очень палевно озаряет комнату.

— Ты меня сейчас сфоткал?

Минхо даже не поворачивает голову, просто облизывает большой палец и тянется за следующим крылом. Голос спокойный, но кончики ушей краснеют, и Джисон видит это отлично, потому что знает, куда смотреть.

— Не знаю, о чем ты, — Джисон уже плюхается рядом на ковер, подтягивая колени к груди. — Жуй дальше. Ты очень эстетичен.

— Иди в задницу.

— Приглашаешь?

И Минхо все-таки поворачивает голову. Смотрит исподлобья наиграно сердито, но в глазах смешинки. Такая сердитая кошка, которая делает вид, что ее бесит, но сама мурлычет. Джисон хочет сказать что-то еще, но в этот момент Минхо протягивает ему ведерко.

— Будешь?

— Буду.

— Фотку удали, — говорит Минхо уже тише.

— Не-а.

— Джисон.

— Минхо.

Пауза. На экране кто-то кого-то допрашивает. Тишину нарушает только хруст панировки.

Джисон смотрит на профиль Минхо. Освещение от телевизора рисует полосы на лице, то синие, то белые. Длинные и пушистые ресницы отбрасывают тени на щеки. Джисону хочется дотронуться до кончика носа, провести пальцем по скуле, там, где пятнышко соуса.

Как же я тебя люблю. Аж бесишь.

Так много лет прошло, а это чувство никак не утихает, только разгорается ярче с каждым днем. Оно теплое. Приятное. Исцеляющее. Любить Минхо — самое приятное, что с Джисоном случалось.

Джисон роняет голову Минхо на плечо. Тот даже не вздрагивает, только придвигается ближе, кончиком носа касается виска, потому что губы липкие для поцелуев. И Джисон улыбается счастливо от этого милого жеста.

— У тебя соус на щеке, кстати.

— И?

— И я сейчас слижу.

— Лучше фотку удали.

Но вместо этого Джисон откусывает от крылышка и говорит с набитым ртом:

— Будешь донимать — залью в баббл с подписью: «мой кот ест курицу».

— И тогда я задушу тебя во сне. — Минхо произносит это так буднично, будто обсуждает погоду на завтра.

— Я бы испугался, если бы не кинк на асфиксию.

Минхо закатывает глаза, но в темноте Джисон видит, что он головой качает и улыбается. Той самой улыбкой, которую никогда не показывает камерам. Той самой, которая «какой же ты дурак, но как же я тебя люблю».

Они едят молча. Минхо сосредоточенно пялит в экран, а Джисон думает. О том, что пол твердый и задница затекает, что ковер опять пылесосить от крошек, что завтра у них съемки в шесть утра, что он, кажется, посадил пятно на любимую футболку. И что все это нихрена не важно, на самом деле, потому что здесь и сейчас — глупое, но теплое ощущение счастья. Все остальное может подождать.

Он поворачивает голову и тихо выдыхает. Легонько щипает Минхо за бок, чтобы поддразнить.

— Спорим, я съем больше?

— А завтра будешь ныть, что живот болит.

Но в ведерко за очередным крылышком тянется быстрее.