Они живут вместе уже три года. Не как просто соседи — это слишком холодно. Не как лучшие друзья — это слишком просто. И не как любовники — это слишком громко. Слово «соулмейты» Джисон ненавидит. Оно из тех, что люди слащаво пишут с сердечками друг другу. Оно какое-то тошнотворно приторное. Но, если честно, им подходит.
Они делят зубную пасту, ссорятся из-за последней порции пельменей, засыпают под одними пушистым пледом, когда за окном промозглый декабрь. Им молчать друг с другом комфортно. Разве может быть что-то более правильное?
Минхо не трогает людей. Вообще. Руки в карманы, а дистанция — полметра, даже с мамой. Но с Джисоном у него сбой в системе. Он для него другой случай. Минхо касается его постоянно: за шею, когда тот моет посуду; за талию, когда пересекаются в дверном проеме. Иногда это мимолетно, а иногда до странного затяжно. Шлепок по заднице вообще давно превратился в условный рефлекс, как моргнуть или вдохнуть. Это до странного привычный жест.
Джисон лежит поперек дивана на животе, ноги босые, пятки в воздухе болтаются туда-сюда лениво, рассеянно. Футболка задралась, оголяя медовую кожу и совершенно очаровательные поясничные ямочки. Минхо проходит мимо с телефоном, краем глаза выхватывая эту картину и — шлепок. Ладонь прилетает упруго, сочно, с привычным удовлетворительным звуком.
Джисон молчит. Только выдыхает в подушку что-то невнятное.
— Опять, — бормочет беззлобно.
— А ты прикройся. Соблазняешь.
— Кого?
— Атмосферу в комнате, Джисон.
— Ты б хоть предупреждал, когда собираешься шлепнуть.
— А смысл? — Минхо плюхается рядом, закидывает ноги на подлокотник. — Ты все равно не вздрагиваешь даже.
И это правда. Джисон никогда не вздрагивает. Даже не отстраняется. Он, вообще-то, тоже никому не позволяет себя трогать, даже лучшие друзья знают, что объятия только с его разрешения. И то на праздники. Вот такой он. Не тактильный. Но Минхо свой. Как второй комплект легких. Или правая рука. До такой степени свой, что ощущается, как продолжение себя. И от того его касания не вызывают желания недовольно шикать и отстраняться.
Они болтают обо всем и ни о чем одновременно. О работе, о том, что соседи опять сверлят, достали, гады. Минхо щипает его за бок, там, где чернильный рисунок тату скрывается за резинкой штанов, и Джисон лениво дрыгает ногой, но не возмущается. Пальцы Минхо задерживаются на ягодице. Гладят рассеянно, пока он листает ленту. Просто потому, что ему можно.
Джисон смотрит в экран своего телефона, но вообще ничего не видит. Взгляд расфокусирован, а все клетки тела сосредоточенны на касании.
Джисон думает, что все нормально. Это в порядке вещей.
Но это едва правда. Потому что последние две недели каждое прикосновение Минхо бьет током под ребра, посылают по телу липкие мурашки. Когда Минхо обнимал его со спины на кухне, сердце начинало биться где-то в горле.
Наверное, это к кардиологу?
Когда Минхо смеялся, запрокидывая голову, Джисон ловил себя на том, что смотрит на его шею слишком долго.
Просто зрение испортилось. Присматриваюсь, вот и все. К окулисту бы.
А когда они за фильмом лежали рядом, Минхо, уже спящий, машинально притягивал его ближе, и Джисон в телек глупо пялил, боясь дышать.
А с этим куда? В дурку?
Он не хочет это называть. Давать этому обозначение. Ярлык. Это разрушит все, что у них есть. Их простое «мы просто живем вместе», их действия без подтекста, их уютное, безопасное «свой человек».
Джисон думал, что это пройдет. Он наивный, ему можно. Что просто настроение, что просто усталость, что просто весна, хотя на дворе декабрь. Он убеждал себя, что ему просто нравится внимание, а не сам Минхо. Что это зависимость, как от кофеина. Что если перестать — долгой ломки не будет.
Но пальцы Минхо сползают ниже, на ляжку прямо под ягодицами, сжимаются чуть сильнее, чем надо, и Джисон понимает — ломка будет. Еще какая.
— Хен, — говорит он в подушку. — Руку убери. Спать мешаешь.
— Ты не спишь.
— Ты меня лапаешь, как антистресс, хрен уснешь.
#заметки