Утро пятницы, будь оно не ладно. Джисон уже на пределе.

— Соми, надень уже штаны!

— Не хочу!

— Да почему?

— Они колючие!

Джисон стоит посреди детской с этими самыми штанами в руках и чувствует, как внутри закипает раздражение. Оно поднимается откуда-то из груди, горькое и едкое, и он знает, Минхо уже уловил этот запах из коридора. Его альфа всегда чувствует, когда он на пределе.

— Какие колючие? Те же, что вчера носила.

— Вчера не колючие, а сегодня колючие!

— Соми, — Джисон глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. — Нам через полчаса выходить. Давай договоримся, пожалуйста, мышонок.

— Не хочу договариваться!

Соми сидит на кровати скрестив руки на груди, и вся ее маленькая фигурка выражает непреклонность. Джисон смотрит на нее и чувствует, как внутри все сжимается. Он любит ее до дрожи, но сейчас эта любовь мешается с диким желанием просто надеть эти чертовы штаны силой. От этого становится стыдно.

В дверях появляется Минхо. Смотрит на Джисона, на пятилетнюю дочку, и без слов все понимает. Подходит, забирает штаны из рук мужа.

— Иди умойся, — говорит тихо. — Я сам.

— Но…

— Иди. Ты пахнешь так, что сейчас искры полетят.

Джисон хочет возразить, но ловит его взгляд, спокойный, уверенный, и выдыхает. Минхо прав. Он на взводе, горький запах раздражения заполняет комнату, и Соми чувствует это — потому и капризничает сильнее. Замкнутый круг, из которого ему самому не выбраться.

Он выходит в ванную, упирается руками в раковину, смотрит на себя в зеркало. Лохматый, недовольный, невыспавшийся. Плохой отец. Плохой омега. Омега должен быть терпеливым, мягким, а он с утра уже искрит, как старая проводка.

Через минуту за спиной появляется Минхо. Обнимает со спины, кладет подбородок на плечо. От него пахнет кофе и спокойствием, и Джисон физически чувствует, как этот запах вытесняет его горечь.

— Оделась.

— Как?

— Свои методы. — Минхо усмехается в плечо.

— Подкуп?

— Воспитательный процесс. — Он целует Джисона в шею, туда, где бьется пульс. — Ты себя накручиваешь. Иди, позавтракай. Я соберу ее сам.

— Я должен…

— Ты должен поесть. И отдохнуть. Вон, руки трясутся.

И Джисон смотрит на свои руки. Действительно трясутся. Его чувствительность, гормоны, недосып — и вот результат.

— Спасибо, — шепчет.

— За что?

— Что замечаешь.

Минхо молчит, только крепче прижимает к себе. Потом отстраняется, подталкивает к двери.

— Иди. Люблю тебя.

— И я тебя.

На кухне Джисон наливает себе чай, садится за стол и просто слушает. Голос Минхо доносится из детской, ровный, спокойный, без намека на раздражение. Как у него это получается?

— Пап, а почему папуля злился? — спрашивает Соми.

— Он не злился. Он устал.

— А почему он устал?

— Потому что заботится о нас. Это тяжелая работа, мышонок.

— И ты заботишься?

— Забочусь. Просто по-другому.

Джисон закрывает глаза и улыбается в кружку. Чай успокаивает, и руки больше не трясутся. Запах Минхо доносится даже сюда. Спокойный, уверенный, родной.

Они выходят на кухню вдвоем. Соми уже одетая, причесанная, с рюкзаком за спиной. Подбегает к Джисону и обнимает.

— Папуль, прости. Я больше не буду капризничать.

— Будешь, — Джисон гладит ее по голове. — Ты же ребенок.

— Буду, но меньше. Раз уж ты обещал завтра оладушки.

— Это когда я обещал? — Джисон округляет глаза и переводит взгляд на Минхо.

Минхо стоит в дверях с самым невинным лицом, на которое только способен, и смотрит куда-то в потолок.

— Папа сказал, — доверительно сообщает Соми, — что если я надену эти колючие штаны, то ты испечешь оладушки. И я надела!

— Воспитательный процесс, говоришь? — Джисон прищуривается смотря на мужа.

— Что? — Минхо пожимает плечами, но в глазах пляшут черти. — Ты же не хочешь, чтобы ребенок разочаровался в справедливости мира?

— Я хочу, чтобы мой муж не разбрасывался моими обещаниями!

— Папуля, испеки, ну пожалуйста!

— Ладно, — вздыхает он. — Испеку. Но ты, — тычет пальцем в сторону Минхо, — моешь посуду.

— Идет.

— И кофе мне в постель завтра.

— Торги пошли? — Минхо приподнимает бровь.

— Воспитательный процесс, Минхо, воспитательный процесс.