Металл перил на крыше холодит пальцы, но Минхо не убирает руки. Наоборот — сжимает крепче. Зябкие мурашки по коже отрезвляют мысли, а это именно то, что нужно после задравшего рабочего.

Ночной Сеул переливается огнями, подмигивает тысячами окон, а здесь, наверху, только ветер и тишина, нарушаемая редкими гудками машин. Соседняя крыша мигает красной лампочкой ритмично и Минхо считает эти вспышки.

Раз, два, три, четыре...

Счет помогает не думать. Не думать о том, что завтра в пять утра вставать. Не думать о том, как сильно он устал.

Джисон стоит рядом, почти касаясь плечом. Минхо замечает — замерз, хоть и пытается это скрыть, натягивая рукава худи на кончики пальцев. Минхо видит. Он всегда видит то, что Джисон пытается спрятать.

— Холодно, — не спрашивает, а констатирует Минхо.

— Не-а, — Джисон мотает головой. — Смотри, вон там наше агентство видно. В зале для практик кто-то до сих пор. Это оно же? Во-о-он то окно слева, под вывеской.

Минхо смотрит не на окно, а на Джисона. На то, как ветер треплет его волосы, как он прикусывает губу, вглядываясь в горизонт. Внутри сжимается какая-то дурацкая, щемящая нежность, от которой хочется одновременно смеяться и зарыться лицом в джисонову шею. Слишком много всего навалилось, а он здесь. С ним. И от этого легче, но и больнее почему-то. Будто сердце не выдерживает объема всех чувств.

Плакать тоже хочется, если честно. Но Минхо редко себе позволяет. И сейчас не станет.

Вместо этого он просто тянет Джисона за рукав худи к себе.

— Иди сюда, жучок.

Минхо обнимает со спины, утыкаясь подбородком в плечо. Ладони ложатся поверх рук на перила, накрывая замерзшие пальцы своими теплыми.

— Зачем врешь, что не холодно, м?

Джисон расслабляется в кольце рук. Он пахнет яблочным шампунем, вишневой жвачкой и грустными песнями. Минхо думает, что если бы этот запах был парфюмом, он бы купил все флаконы в мире.

— Чтобы ты грел, — бормочет он, поворачивая голову и касаясь носом щеки Минхо. — Ты всегда клюешь на это.

— Еще бы, — шепчет Минхо.

И это правда. Иначе не выходит. Потому что Джисон — единственный, ради кого он готов на все. Потому что когда Джисон рядом, даже самый паршивый день перестает быть паршивым. Просто становится днем. Который можно пережить.

Мысли в голове путаются. Они о том, что завтра у них расписание, суета, горящие дедлайны. И «сейчас» отпускать не хочется.

Джисон переплетает свои пальцы с его, сжимает, поглаживает. Ему всегда нужно касаться, трогать, чувствовать. Минхо привык. Минхо любит.

— У тебя руки горячие.

— А у тебя ледяные, — Минхо целует в висок с десяток раз. Просто потому что может. — Пошли домой, жучок? Заболеешь, а мне потом сопли подтирать.

— Будешь?

— Буду. Куда я денусь.

Вот так легко. Как и всегда между ними. За этим «буду» — тысяча и одна мелочь, из которых состоит их жизнь. Все сразу.

Минхо зарывается носом в волосы Джисона глубже и чувствует, как внутри отпускает. То, что весь день сидело под ребрами колючим комком. Все растворяется, выветривается, остается где-то там, вместе с чужими окнами и чужими жизнями.

Джисон же смотрит вдаль и думает о том, как ему сейчас спокойно от того, что он слышит чужое дыхание, сердцебиение где-то между лопаток. Время здесь, наверху, течет иначе — тягуче, нехотя и крайне лениво. И уходить не хочется.

— Знаешь, о чем я думаю? — голос Джисона тихий, почти шепотом

— О чем?

— Что если бы меня спросили, где я хочу быть, я бы ответил — с тобой. Всегда.

Минхо молчит. Трется щекой о его плечо большим котом, и Джисон вздыхает, разворачивается в кольце рук.

— Ты чего такой серьезный? — Джисон тянется и кончиком пальца проводит между бровями, прогоняя хмурость. — День кончился. Все плохое — тоже.

— Откуда знаешь, что было плохое?

— У тебя на лбу написано. Крупными буквами и бегущей строкой. «Минхо устал, хочет спать, но еще хочет, чтобы его кто-нибудь пожалел».

— Бред какой. Ты не кто-нибудь.

Джисон улыбается, оставляет мягкий поцелуй на губах. Такой, от которого у Минхо внутри все гудит, хотя сто раз уже было.

— Пошли, — шепчет Джисон, отрываясь, таща на выход с крыши. — Жалеть буду.