Джисон просыпается от того, что спину неприятно пригрело солнцем. В комнате уже жарко, даже душно, а Минхо рядом — живая печка. Лежит на животе, уткнувшись носом в подушку, и губами причмокивая во сне. Забавный.

Джисон потягивается, задевает пальцами его голое плечо. Кожа горячая, мягкая. Хочется провести ладонью дальше по лопатке, вниз по позвоночнику, до самой поясницы, где край одеяла сбился в гармошку. Хочется до дрожи в кончиках пальцев, но Джисон ловит себя на мысли, что это слишком. Слишком откровенно для этого ленивого утра.

Он просто кладет руку обратно и смотрит, как колышется открытая занавеска. Закрыть бы, солнце раздражающе в глаза слепит, но вставать неохота.

Мысли вязкие, медленные, перетекают из одной в другую. О том, что надо бы встать и сделать кофе. О том, что Минхо вчера снова забыл купить молоко. О том, что сегодня надо оплатить интернет, а то отключат. О том, что вообще-то плевать на интернет, потому что Минхо здесь. Рядом. Сопит в подушку и шевелится, не открывая глаз, вслепую нашаривает джисонову руку, находит запястье и сжимает, будто во сне проверяет, что Джисон никуда не делся. Держит пару секунд и отпускает, переворачиваясь на спину.

— Сопишь, как паровоз, — сипло говорит он, не разлепляя ресниц. Голос низкий, с хрипотцой после сна и Джисона мурашки по позвоночнику, хоть и жарко. — Я сквозь сон слышу.

— Я? Издеваешься? Ты себя хоть слышал? — возмущенно ворчит Джисон, играючи пнув коленкой куда-то в бедро.

Минхо кривит уголок губ, почти улыбается, но глаза еще закрыты. Солнце падает на его скулу, на шею, в ямочку под кадыком. Красивый. До невозможности. До боли где-то под ребрами. Джисон сглатывает. В груди каждый раз сжимается, когда Минхо такой. Расслабленный, сонный, домашний. И свой. Сжимается не больно, а так, будто сердце решило напомнить.

Я тут. Я вообще-то все это чувствую. Сильнее, чем вчера.

Минхо наконец открывает глаза. Смотрит на него мутным, сонным взглядом, щурится от света.

— Ты невыносимый, — выдыхает он так, будто это самое лучшее, что он знает о Джисоне. Тянет его за руку на себя, обнимает одной рукой поперек и зарывается носом куда-то в район шеи. Дышит глубоко, щекотно.

Джисон тает в этом объятии и улыбается. Пальцами скользит в мятые после сна пряди волос, лишь сильнее растрепывая.

— Ты молоко забыл, опять. Кофе как пить будем?

— Закажем, — доносится глухо. — Потом.

Джисон чувствует, как губы Минхо едва касаются его кожи, когда он это говорит. Случайно. Или нет. Это уже неважно.

В комнате словно еще жарче. Солнце печет ноги, открытые из-под сбившегося одеяла. Минхо лежит на нем почти всем весом, дышит в шею, и от него пахнет сном, теплом и чем-то таким родным. Тем, чему нет названия, но без чего Джисон уже не представляет жизни. А как жил «до» — уже не вспомнит. Да и не то чтобы хотел.

— Люблю тебя, — говорит Джисон тихо-тихо, почти беззвучно. Не для того, чтобы Минхо услышал. Просто чтобы сказать. Для себя лишний раз вынести вердиктом.

Минхо молчит. Не шевелится. Спит, наверное, опять отрубился. Ему и секунды на это хватит.

Джисон гладит его по голове, по затылку, ведет пальцами вниз по шее, останавливается на плече.

— Я тоже. — наконец отвечает Минхо шепотом.

— Долго ж ты думал.

— Я и не думал, ждал, что скажешь еще что-нибудь.

— Скажу. Молока нет. Это так, еще раз напоминаю, чтобы тебя совесть погрызла.

— Куплю, — бормочет Минхо, выдыхая через нос. — Сегодня. Обещаю.

— Врешь ведь.

— Не-а.

— А если опять забудешь?

— Значит, будешь пить черный.

— Я не люблю черный.

— Знаю. — губы Минхо оставляют нежный поцелуй на щеке. — Поэтому куплю.

Джисон улыбается глупо. Глупый диалог. Глупое утро. Глупое счастье.

Зато настоящее. Остальное и не важно вовсе.