Телевизор бормочет в полумраке гостиной глухо и монотонно. Какая-то мелодрама, которую они уже видели по кускам десятки раз. И сейчас смысл сюжета затерялся где-то между рекламой и тем моментом, когда Минхо едва не задремал.

Минхо лежит свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в колени Джисона. Ноги поджаты к груди, руки обнимают чужие ноги крепко и собственнически, словно это его единственная точка опоры.

Тяжесть головы на коленях, тепло тела, прижимающегося к нему — это что-то до невозможного правильное, заставляющее Джисона на автопилоте перебирать мягкие пряди волос, гладить по голове, слегка царапая кожу, и чувствовать, как Минхо от этих прикосновений становится тяжелее, расслабляясь еще больше, оседая и позволяя себе растаять. В его пальцах путается запах шампуня и чего-то родного, домашнего, принадлежащего только Минхо.

И Джисон не смотрит на экран. Не до него как-то. Зато любуется тем, как свет от телевизора скользит по расслабленному лицу Минхо. Тени ложатся на скулы, на прикрытые веки, на чуть приоткрытые губы, с более пухлой верхней. Джисон эти губы любит. Да и Минхо всего тоже.

Он знает, что сейчас видит очень личное, почти запретное — ту беззащитность, мягкость, уязвимость и нежность, которые Минхо никому не показывает. Никому. Кроме него. В груди, от этого крошечного, но такого весомого знания, разливается что-то тягучее и горячее, как карамель.

Минхо же не думает ни о чем конкретном. Просто чувствует. Покой, смешанный с абсолютным доверием. Он жмурится сильнее от очередного приятного касания, и сильнее прижимается к ногам Джисона, улыбаясь счастливо, едва не мурча разнеженным котом.

Джисону хочется смешно, глупо и влюбленно улыбаться. Он так и делает. Проводит большим пальцем по виску старшего, заправляя непослушную прядь, и Минхо на это отзывается всем телом — вновь по-кошачьи жмется щекой к его ноге, слегка потираясь, глубоко вдыхает и замирает.

Джисон не выдерживает. Наклоняется вниз, чтобы коснуться губами виска в коротком, но переполненном пушистой любовью поцелуе.

— Мой хороший, — шепчет едва слышно, в самую кожу. — Устал?

— М-м-м.

Джисон улыбается шире. Знает, что это «м-м-м» обозначает не только согласие, но и то, как Минхо до дрожи хорошо вот так лежать, чувствовать пальцы в волосах и тихий голос над ухом.

— Спать хочешь? — Джисон продолжает гладить, пальцами рисуя ленивые узоры на затылке. — Может, пойдем в кровать? Там хотя бы вытянуться сможешь.

Минхо едва мотает головой, даже не открывая глаз. Устраивается удобнее, всем видом давая понять, что менять место дислокации не собирается. Мысль о том, что Минхо — ну точно кот — заставляет Джисона усмехнуться.

Он тянется к пледу, что лежит на спинке дивана, и кое-как, одной рукой, набрасывает его на Минхо. Тот довольно выдыхает, когда плед укрывает плечи, и Джисон чувствует, как пальцы на его колене благодарно поглаживают.

На экране уже второй час льют слезы очередные герои. Минхо дышит ровно и глубоко, почти посапывая, но Джисон знает, что он не спит. Просто растворился в этом моменте настолько, что даже говорить не хочется.

— Знаешь, — вновь тихо начинает Джисон. — У тебя ресницы дрожат, когда ты глаза закрываешь. Мило. И улыбаешься во сне иногда. Я замечаю.

Минхо поворачивает голову и смотрит на него снизу вверх с довольным прищуром.

— Замечаешь, — кивает Минхо. — Ты вообще много замечаешь, Джисон-а.

— Конечно. Мое внимание всегда сосредоточено на тебе.

Минхо фыркает. Снова закрывает глаз и утыкается носом в его колено, пряча эту счастливую улыбку.

— Дурак, — бубнит в ткань штанов. — Иди уже сюда.

— Я и так здесь.

— Ближе.

Джисону не надо повторять еще. Он аккуратно сползает по дивану, ворочаясь до тех пор, пока не оказывается лежащим, прижимаясь грудью к спине Минхо, обнимая поверх пледа.

Титры той самой мелодрамы уже давно закончились, теперь крутят какой-то выпуск новостей, но кому какое дело.

Минхо чувствует тепло Джисона за спиной, его дыхание на затылке, руку, что гладит бок сквозь плед, и думает о том, что это и есть счастье. Это и есть дом. Не место, а человек рядом.

— Джисон-а?

— Знаю. Я тебя тоже.

#заметки