Клубится тьма в кабинете, никому отныне не принадлежащем. Сгустки ее сплетаются у пола, поднимаются вдоль стен, вьются по всем уголкам. Торжествуют: столько ждали и наконец, кажется, победили. Правду ведь говорят: добрый Боженька изгнал Полчища Тьмы, вспоров ей брюхо, выпустил солнце и луну, но так и не смог по-настоящему защитить людей. Он ведь не мог защитить их от самих себя? Слабые… жалкие. Никогда не хватало им света надолго, раз за разом они начинали то войну, то распрю помельче да поподлее. Брат шел на брата, жена предавала мужа, поп писал донос на паству. И идет. И предает. И пишет.

И будет так вовеки веков. Таков мир, не переделаешь. Не зря иные верят, что из грязи зародились, не зря. Грязью были ― грязью будут. Грязью и пеплом, пеплом быть ― особенно славно. Жирным, вездесущим, удушливым… Как родительская обида. Как супружеская ревность. Как раздавленная подкованными сапогами или тяжелой короной мечта.

Тьма окутывает парсуну Вайго Властного, танцует на тяжелой золоченой раме. Едва приподнятые уголки полных царевых губ разъезжаются в чужой, жадной ухмылке, но глаза ― синие, словно речная вода, ― оживают и зажигаются усталой печалью.

Где вы, соколы мои? Кто мертв, кто заточен в темницах.
Где вы, люди мои? Испуганы да молчите, готовые, чтоб вас снова попрали.
Где вы, свежая кровь, громкие голоса, ясные умы? Задыхаетесь, пробиться не можете, света дать достаточно, ведь всюду грязь и пепел, грязь и пепел, да кости старые, да бороды нечесаные, да зубы оскаленные, да взгляды испуганных стариков.

Нельзя, нельзя давать дорогу молодым. Нельзя, нельзя пускать в свой дом чужих, даже тех, кто спас твою жизнь. И нельзя, нельзя их слушать. Иноземец хуже боярина.

Грех совершили ― страшный, подлый. Но грехи только начались, и кружит пепел, и танцуют тени, и дорог им теперь открыто больше.

А страстолюбец не может ничему помешать. Трещина бежит по парсуне.
Где вы, соколы мои? Кто мертв, кто заточен в темницах. Никого не осталось.

#СеребрянаяКлятва