Сынмин вернулся домой после работы с ощущением, которое не мог ни объяснить, ни прогнать. С странным, тёплым чувством, будто ночью произошло что-то важное, что-то, что изменило привычный порядок вещей, но что он сам не до конца понимал. Он снял куртку, прошёл в спальню и остановился на пороге, глядя на шарик в виде котика, который всё ещё покачивался под потолком, на гирлянды, всё ещё висевшие на стенах, на торт, наполовину съеденный, который так и стоял на прикроватном столике, и всё это было настолько реальным, настолько ощутимым, что не оставляло сомнений: это не сон, это не игра воображения, это кто-то сделал, и сделал для него. Он сел на край кровати, провёл рукой по плюшевому пледу, который был таким тёплым и мягким, что не хотелось отпускать, и смотрел в стену, перебирая в голове всех, кто мог бы это устроить, но список был коротким. Хёнджин, который вряд ли стал бы устраивать такое в одиночку и без повода, и ещё один человек, имя которого всплывало в его мыслях чаще, чем следовало, и от которого Сынмин сам пытался отмахнуться, потому что это было слишком нелепо, слишком нелогично, слишком не вязалось с тем образом, который он себе создал.

Сынмин покормил котёнка, кажется, тоже заметившего перемены в доме, и ходил по комнате с таким видом, будто проверял, всё ли на месте. Выпил чаю, чтобы хоть немного унять то странное, тревожное и одновременно радостное чувство, которое не давало ему покоя с самого утра, и, когда за окном начало темнеть, а вечерний Гринвуд, уставший от дневной суеты, начал медленно погружаться в сонную тишину, инспектор понял, что не сможет сидеть дома, не сможет лечь спать, не выяснив того, что не давало ему покоя. Он оделся, вышел на улицу и вместо того, чтобы остаться в четырёх стенах, свернул в сторону окраины, туда, где за старыми клёнами и зарослями дикого винограда стоял маленький домик, который он знал слишком хорошо для человека, который должен был бы его избегать. Сынмин шёл быстро, не давая себе времени на раздумья, потому что знал: если остановится и начнёт думать, то повернёт назад, убедит себя, что это глупо, что он ошибается, что Минхо тут ни при чём, и тогда это тёплое чувство, греющее его изнутри, останется неразгаданным, а Сынмин не хотел этого, он хотел знать.

Инспектор постучал в дверь, и стук его прозвучал громче, чем он ожидал, настойчиво, почти требовательно, хотя внутри него всё сжималось от неловкости и от того, что он сам не знал, что скажет, когда дверь откроется. Минхо открыл не сразу, и когда волшебник наконец появился на пороге в домашней футболке, с растрёпанными волосами, с кружкой чая в руке, его лицо, обычно насмешливое или холодное, на мгновение дрогнуло, будто он не ожидал увидеть здесь Сынмина в такой час. В этом движении было что-то, что выдавало его с головой, хотя он тут же попытался спрятать это за привычной маской безразличия.

— Ты? — голос Минхо прозвучал ровно, почти скучающе, но глаза, которые он отводил в сторону, говорили больше, чем все его слова. — Что ты здесь делаешь в такое время?

— Это ты сделал? — спросил Сынмин, не здороваясь, не объясняя, не тратя времени на предисловия, потому что он стоял на пороге чужого дома вечером, когда уже стемнело, и чувствовал, что если он начнёт ходить вокруг да около, то никогда не доберётся до сути. — Гирлянды, торт, подарок. Это ты?

Минхо замер, его пальцы, державшие кружку, сжались чуть сильнее, выдавая напряжение, которое он пытался скрыть за показным спокойствием. Он сделал шаг назад, будто хотел закрыть дверь, но не закрыл, а только прислонился плечом к косяку, глядя на Сынмина с некоторой злостью и растерянностью, которая появлялась у него всякий раз, когда его заставали врасплох.

— С чего ты взял? — колючая, защитная насмешка волшебника, которая всегда приходила ему на помощь, сейчас выдавала его с головой. — Я что, похож на человека, который будет вешать гирлянды и покупать торты? Может, это твои коллеги. Или соседи. Или кто-то ещё.

— Минхо, — Сынмин вдруг испытал усталость в своей непривычной настойчивости, но сдаваться не планировал. — Я не собираюсь тебя ни в чём обвинять. Я не пришёл с претензиями, просто хочу узнать. Это ты?

Минхо отвернулся. Его плечи, ещё секунду назад напряжённые, будто готовые к бою, начали медленно опускаться, уступая место чему-то более уязвимому, более настоящему, что он так долго прятал за слоями насмешек и колкостей. Он поставил кружку на полку, прислонился спиной к стене и, глядя куда-то в сторону, в тёмный коридор своего дома, тихо, почти неслышно, произнёс.

— Ну и что, если я. Что с того?

Сынмин молчал несколько секунд, чувствуя, как внутри него на месте пустоты, которая была там весь день, разливается что-то тёплое и светлое, что-то, чему инспектор не мог найти названия, но что было сильнее любых слов, которые он мог бы сказать. Он смотрел на опущенные плечи Минхо, на его отведённый взгляд, на то, как волшебник, обычно такой уверенный и дерзкий, сейчас стоял, будто ждал приговора. Неожиданное осознание, что этот человек, который столько месяцев отравлял ему жизнь своими шалостями, который заставлял его мяукать, заставлять появляться цветы в холодильнике и смеялся над ним, на самом деле всё это время пытался сказать ему что-то, что не могло быть сказано словами.

— Спасибо, — это слово повисло между ними в тишине вечерней прихожей, как мост, казалось, начавший появляться сам собой, без их участия.

Минхо поднял голову и растерянно открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова, кажется, застряли у него в горле. Волшебник только кивнул, не в силах выдать из себя больше сейчас. Сынмин тоже кивнул, развернулся и пошёл обратно, чувствуя на себе взгляд Минхо, который провожал его до самого поворота. Под этим взглядом шаги инспектора становились легче, будто с его плеч наконец упал груз, который он тащил слишком долго.