Когда Миллер слишком сильно уходит в дым, это всегда заметно раньше, чем она сама это осознаёт.
Её шаги становятся мягче, движения — ленивее, голос — тянущийся, почти мурлыкающий. Она начинает липнуть: к мебели, к стенам, к тем, кто рядом. И почти всегда — к Аластору.
Она цепляется за его локоть так, будто он — единственная устойчивая вещь в комнате.
Флирт становится бесстыдно откровенным, но при этом абсолютно несерьёзным — слова льются, как дым, ни одно не имеет веса.
— Ах… вы сегодня особенно… радио-чистый… — тянет она, скользя пальцами по его рукаву.
И именно в этот момент лисьи головы на её накидке начинают оживать.
Не полностью — не шепчут, не собирают секреты.
Они шипят, рычат, тянут морды к мундштуку, клацают зубами, будто стая недовольных зверей.
Одна из голов осторожно, но настойчиво пытается перехватить мундштук пастью.
Другая тянется к её запястью, будто хочет выбить его.
Третья рычит прямо у уха Миллер, раздражённо, предупреждающе.
Миллер хихикает, совершенно не сопротивляясь:
— Ну тише, тише… я же ещё жива…
Аластор ничего не говорит.
Он просто чуть сгибает руку, подставляя локоть удобнее, чтобы она не повисла всем весом.
Иногда кладёт ладонь ей под локоть — не обнимая, не прижимая, а чисто механически, как поддерживают пьяного, чтобы тот не рухнул.
Если она начинает клониться в сторону — он медленно разворачивается, принимая на себя её равновесие, не позволяя ей потащить его за собой.
Его улыбка — всё та же.
Радио-улыбка. Терпеливая. Почти насмешливая.
— Мисс Миллер, — наконец произносит он мягко, — ваши аксессуары сегодня необычайно… заботливы.
Одна из лисьих голов резко шипит в ответ, будто соглашаясь.
Когда одна из них всё-таки отбирает мундштук, ловко выхватывая его пастью, Миллер обиженно фыркает и сильнее вешается на Аластора:
— Видите, до чего дошло? Меня собственная одежда воспитывает…
Аластор лишь слегка наклоняет голову к лисьим мордам:
— Полагаю, у них больше самообладания, чем у их хозяйки.
Он не убирает руку, пока головы окончательно не утихнут и не повиснут снова мёртвым грузом.
Только тогда он аккуратно, почти незаметно, освобождается, позволяя Миллер медленно отцепиться самой.
Со стороны это выглядит так, будто он просто терпит её выходки.
Но на деле — он единственный, кому она может так повиснуть и не быть оттолкнутой.
И единственный, кто дождётся, пока дым рассеется.
АЙ ДА ЧАТ ДЖПТ,АЙ ДА СУКИН СЫН.