— Вы не Бри́зен, — произнёс полковник.

Это прозвучало не вопросом, а приговором. Берестов встретил его взгляд с усмешкой человека, поймавшего за руку карманного вора.

— Верно. Но и вы, полковник, не судья, которому дано решать, кто здесь дворянин, а кто — раб и быдло.

Де Лакруа словно не услышал ответа. Лицо его исказилось, голос сорвался на высокую, визгливую ноту:

— Значит, тайные переговоры, совместный замысел, обещанный выход к французским позициям — всё было ложью?

— Ложью, придуманной одним из тех русских, которых вы считаете недочеловеками, недостойных говорить на равных с Европой.

— И я сам провёл вас через наши посты?

— Да. «Взбесившаяся чернь», как вы изволили выразиться, прошла через них под вашей защитой.

Полковник дёрнулся, словно получил удар.

— Вы воспользовались моим доверием!

— Доверием человека, убеждённого, что на русских не распространяется ни хвалёный европейский гуманизм, ни элементарное человеческое уважение.

— А затем заставили меня на собственной лошади приехать в русский штаб?

Последнее слово далось де Лакруа особенно тяжело. В нём смешались ярость, унижение и внезапный ужас человека, увидевшего собственную доверчивость со стороны.

— Не заставил, — ответил Берестов. — Вы приехали сами. Потому что не сочли представителя «рабской страны» способным обмануть цивилизованного европейца.

— Вы лгали мне с первой минуты!

— Русским плебеям, полковник, как вы изволите нас называть, приходится быть изобретательными, когда господа Европы приходят на их землю с оружием.

— Вы дали мне слово!

— Нет. Я позволил вам услышать то, что подсказывало ваше высокомерие. Вы были готовы поверить чему угодно, что подтвердило бы вашу версию о русских дураках.

Губы де Лакруа побелели.

— Это низость.

— Разумеется. Когда хитрость проявляет француз, её называют военным искусством. Когда то же самое делает русский, вы называете это подлостью. Где логика, полковник? Где пресловутая хвалёная европейская логика?

— Вы не имеете права говорить со мной подобным образом!

— А каким образом я должен разговаривать с человеком, оскорбившем чохом весь мой народ?

На несколько мгновений между ними установилось тяжёлое молчание. Де Лакруа смотрел на Берестова так, словно пытался одним взглядом уничтожить его и вместе с ним — собственное унижение. Поручик чувствовал сухость во рту, но теперь уже не от стыда. Слова полковника о русских солдатах всё ещё жгли его изнутри. Перед глазами стоял молящийся егерь с медным образком под воротом, раненый подпоручик, отказавшийся от места на повозке, и сиплый унтер-офицер, отгонявший людей от ручья, хотя сам едва держался на ногах.

— Полковник… — начал Берестов.

— Оставьте свои объяснения.

— А я и не собирался объясняться. Вы уже всё объяснили сами, когда назвали русских взбесившейся чернью.

— Не смейте читать мне нравоучения!

— Почему? Вы ведь так охотно поучали меня, какие народы следует считать цивилизованными, а какие — состоящими из рабов и быдла.

— Замолчите!

— Вы хотели узнать, способен ли русский говорить наравне с Европой. Полагаю, теперь ответ перед вами.

Из книги: https://author.today/work/649578