Авторская колонка кандидата в списке Беяхад - Олеси Кантор.

Что такое насилие в семье я знаю по собственному опыту и по опыту сотен женщин, с которыми работаю как глава благотворительного фонда. За годы работы я поняла, что благотворительность помогает ситуативно, а не системно.

За каждой женщиной, которой мы помогли с жильём, адвокатом и переводчиком, стоят сотни других, до которых мы не успеваем дотянуться.

Масштаб проблемы виден по цифрам. 2025 год стал худшим за десятилетие: в Израиле убили 44 женщин. Большинство из них убиты дома, человеком, которого они когда-то любили. Среди еврейских женщин шесть из десяти погибли от рук мужа. Но тяжелее всего другое. Больше трети женщин, убитых в 2024–2025 годах, жаловались в полицию на насилие в семье.

Государство знало об опасности, а защиты не было. В этом году полиция сообщает о снижении: с начала года погибли 19 женщин, а за тот же период прошлого года было 34. Но спад не значит, что женщины в безопасности. За каждым из этих чисел остаются дети, которые растут без матери.

И даже эти цифры показывают только тех, кого видно. Гораздо больше женщин годами живут с насилием, никуда не обращаются и попадают в статистику, только когда уже поздно.

Особенно много среди них репатрианток. Им мешают страх, незнание языка и того, как здесь устроена система помощи, а государство их почти не считает. Несколько лет назад в Кнессете прозвучала цифра: почти половина дел о насилии в семье за десятилетие касалась именно репатрианток.

Откуда берётся страх, понятно. Женщина, которая недавно приехала, не знает языка и своих прав. Она не знает, что существуют убежища, запретительные приказы и бесплатная юридическая помощь. У неё здесь нет мамы, сестры или подруги, у которой можно переждать ночь, а квартира и деньги нередко оформлены на мужа. Он говорит ей: «Кому ты здесь нужна? Куда ты пойдёшь?», и ей не у кого это проверить. Даже когда она всё-таки решается, система разговаривает с ней на иврите. В полиции, в суде, у соцработника ей приходится
рассказывать о самом страшном через чужого переводчика, а иногда через соседа или собственного ребёнка.

Я прошла через этот ад сама и вижу его снова и снова в женщинах, которые приходят ко мне в фонд. Это одна из причин, по которым я иду в политику. Фонд может спасти одну женщину, а закон и бюджет меняют правила для всех, и я знаю, какие правила нужно менять. Прежде всего помощь на родном языке должна приходить сразу, а не через недели бюрократии. В полиции и в суде по семейным делам нужен дежурный переводчик в любое время суток. Каждая репатриантка должна с первого дня получать на родном языке информацию о своих правах и экстренных службах. Но одного языка мало, если сама жалоба ничего не меняет. Каждое обращение о насилии в семье должно проходить оценку риска. Если угроза есть, у агрессора нужно изымать оружие и следить за соблюдением запретительного приказа, в том числе с помощью электронных браслетов.

Не менее важно то, что происходит после убежища. Оно спасает на время, но потом женщина с детьми выходит оттуда, и ей нужны жильё, работа и садик. Без этого многие возвращаются к тому, от кого бежали. Поэтому таким женщинам нужна гарантированная помощь с арендой и приоритет в общественном жилье. А чтобы всё это можно было планировать и проверять, государство должно наконец начать считать: принять единое определение насилия в семье и открыть данные по всем группам населения, включая репатриантов.

И всё это не сработает без полиции. Перегруженной полиции не хватает ресурсов, чтобы проверить звонок из квартиры, где плачет женщина. Поэтому вернуть полицейских в районы, убрать с улиц незаконное оружие и освободить полицию от политического давления — это тоже про безопасность женщин, а не только про борьбу с криминалом.

Я буду работать над тем, чтобы женщина, которая ночью сидит на кухне и не знает, как сказать «помогите» на иврите, получила помощь не потому, что кто-то рассказал ей про мой фонд, а потому, что государство оберегает мать и детей.

https://be-yahad.org.il/ru/plans/вместе-исправим-внутреннюю-безопасн/

#реклама