Międzyczas

Что может быть интереснее чем память, ее устройство и хитросплетения воспоминаний? Наверное, только поиск способа, как на самом деле можно к ним пробраться, как уловить: почему от запаха нагретого лакированного дерева тебе хочется улыбаться, а от запаха сирени — плакать. И еще — как говорить об этом всем, какие найти слова.

Мои прекрасные колежанки по курсу автофикшна у Аллы Горбуновой Анна Зиновьева и Лиза Оганесян сделали писательский курс «А как все было на самом деле?», который начнется 1 октября на базе московского филиала Ельцин-центра. И это тот случай, когда мне очень жаль, что я не умею трансгрессировать не в Москве. А вот вдруг вы (или ваши друзья, которым тоже нравится вспоминать, какую наклейку они выменяли в сентябре второго класса у соседа по парте, или о чем-нибудь еще, или им просто интересно про память и тексты) в Москве и хотите прийти?

Так вот, 24 сентября у Ани и Лизы будет открытая лекция, где они расскажут все, что думают про memory writing и поразмышляют вместе со слушателями, как память превращается в художественный текст в эссе Татьяны Толстой «Рядом, за стеной».
Сходите, други московские, послушайте, м?

Сентябрь состоит из листьев. Или листов? Тетрадных в клеточку, полных диалектных слов, топонимов, просто историй, примеров на умножение десятичных дробей на полях, номера телефона любимого информанта, расписания занятий: моего, детей, выхода солнца из-за туч и дождевых обедов.
Сентябрь состоит из окон. В окнах дождь, свет загорается с каждым днем раньше и раньше, я по привычке смотрю на любимое окно, которое не спит, когда я не сплю: в час, в два, в шесть - мы не спим вдвоем посреди осенней ночи и чувствуем себя все-таки не так уж и одиноко.
Сентябрь состоит из букв. Буквы в окнах компьютера набирают слова из тетради, слова превращаются в истории, истории в сны, в прошлое, в настоящее, оживают и не дают забыть о том, что бесконечность и миг - это одно и то же, и о том, как сильно папа одной моей информантки любил рубец, "его коронное блюдо, вкусней не придумаешь, никогда больше ничего такого вкусного не ела".
Сны вьются нитью. Утром мы едем с дочерью в школу и она рассказывает истории о своих снах. Она говорит: "Когда ты меня будишь, я говорю с тобой, но на самом деле все еще тяну свою нить сна. Но потом, проходит несколько минут, и я ее обрываю. До следующей ночи, до следующего сна, а там будет видно, возьму я старую нить или сплету новую. Страшные сны - чёрные и красные, странные сны - чёрные и фиолетовые, а хорошие сны - переливаются из серебра в разные цвета".
Сентябрь сплетается из разноцветных нитей, из черных, красных, фиолетовых, серебристых, из листьев, окон, слов, друзей, встреч, прощаний, теней фонарей и дождя, иногда кажется, что все нити спутались, завязались узлами, сдавливают голову, руки, горло, а иногда  вдруг выйдешь из дома в серое расписание с 11 до 12.30, а там - небо. Синее-синее.

По утрам я хожу гулять со своей воображаемой собакой. Воображаемая собака любит гулять по утрам. Когда все, кто спешил на работу, в школу и по разным другим делам, уже ушли, а все свободные жители – мамы с малышами, школьники из второй смены и просто разные люди – еще дома собираются с духом, чтобы выйти в мир.
Наш с собакой мир в этот час тих и нетороплив. Он не гудит в пробке, не гремит колесами самоката, не смотрит на часы, нервно вздернув рукав. Он не спеша идет по траве и дышит ветром.
Моя воображаемая собака так не умеет. Она любит побегать, понюхать, посовать нос в кусты, поцапать сосну, последить за уткой. Собака – мое движение, мой стимул не замереть посреди внезапной тишины. Она бежит по траве – и я иду за ней. У нее ножки маленькие, мохнатые, черные, ими надо быстро перебирать, а я могу спокойно идти и смотреть на почки сирени в сентябре, на почерневший от одиночества гриб-зонтик, на скамейку, населенную целом народом капель.
Сегодня на улице был огромный туман. Такой огромный, что я думала, что могу потерять в нем свою дочь, которую веду в школу, а потом – свою собаку, которую выдумала и не жалею. Я первый раз увидела, как туман собирался на рукавах моей толстовки белыми капельками, он делал вид, что он иней, пугал меня (как маленький, честное слово, неужели думал – поверю). Он прятал дома, дотягивался даже до самых высоких, дерзкий парень, укрывал их своим пушистым, воздушным, пепельно-белым. Оседал на сосновых иголках каплями-сахаринками. Украшал паутины гирляндами.
Собака повела меня в траву по тропинке на краю холма. Я пошла за ней – и вся вымокла, в кроссовках хлюпала вода, будто я реку перешла вброд. А я вовсе не переходила никакой реки. Или, может быть, это была воображаемая река для воображаемой собаки. Моя собака очень любит воду. Ей совсем не жаль замочить свои черные мохнатые лапки и бородатую морду. Она отряхнется весело и побежит дальше.
В детстве я очень хотела поехать далеко-далеко на поезде, лучше всего бы на море, но можно просто далеко-далеко. Я и ездила – один раз в Питер, два раза – в Ташкент, но мне хотелось еще, еще. Я ходила по нашей с бабушкой на двоих комнатке на седьмом этаже, учила французские числительные, смотрела в окно на пустырь, мусорку и крутящийся синий глаз первой на Урале микрохирургии глаза, и комната превращалась в поезд. И мы с воображаемыми друзьями ехали на нем далеко-далеко, дальше Питера, дальше Ташкента, через весь мир, и нам было хорошо.
Скоро у меня появилась собака и я забыла про свой поезд. Наверное, дальше они поехали без меня.