📃 22 июня – День памяти и скорби

Отечественные архивы хранят тысячи документальных свидетельств, связанных с началом Великой Отечественной войны, – от текста знаменитого выступления наркома иностранных дел В.М. Молотова и первых военных указов Президиума Верховного Совета СССР до выцветших фотографий и личных писем, объединенных трагической датой – 22 июня 1941 г. В личных письмах и дневниках – первая, самая живая реакция на сокрушительное для страны известие, попытка осмыслить новую реальность.

В собрании Российского государственного архива литературы и искусства – большой комплекс дневников предвоенных месяцев и военного периода: Т.Л. Щепкиной-Куперник, З.Н. Гиппиус, В.В. Вишневского, С.Я. Алымова, И.А. Гофф и других.

Самая короткая запись принадлежит поэту О.Ф. Берггольц, автору пронзительного «Блокадного дневника». Она записала в тот день: «22/VI-41. 14 часов. Война!».

В День памяти и скорби читаем дневниковые записи.

Автор первой – известный советский художник и режиссер мультипликации М.М. Цехановский, встретивший войну в 52 года. Автор второй – 18-летний Лева Федотов, предсказавший ряд событий военного периода, третьей – 16-летний Георгий Эфрон, сын Марины Цветаевой.

И ставший прообразом Антона Овчинникова из романа Юрия Трифонова «Дом на набережной» Лев Федотов, и Георгий Эфрон погибли на фронте: первый в июне 1943 г., второй – в июле 1944-го.

Тем острее ощущается каждое написанное ими в юношеских дневниках слово.

Из дневника Л.Ф. Федотова (РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 6. Ед. хр. 45. Л. 53об-54):

«22 июня. Сегодня я по обыкновению встал рано. Мамаша моя скоро ушла на работу, а я принялся просматривать дневник, чтобы поохотиться за его недочетами и ошибками в нем.
Неожиданный телефонный звонок прервал мои действия. Это звонила Буба.
— Лева! Ты слышал сейчас радио? – спросила она.
— Нет! Оно выключено.
— Так включи его! Значит, ты ничего не слышал?
— Нет, ничего.
— Война с Германией! – ответила моя тетушка.
Я сначала как-то не вник в эти слова и удивленно спросил:
— А чего это вдруг?!
— Не знаю, – ответила она. – Так ты включи радио!

Когда я включился в радиосеть, я услыхал потоки бурных маршей, которые звучали один за другим, и уж одно это необычное чередование патриотическо-бодрых произведений мне рассказало о многом.

Я был поражен совпадением моих мыслей с действительностью. Я уж не старался брать себя в руки, чтобы продолжать возиться с дневником: у меня из головы просто уже все вылетело. Я был сильно возбужден! Мои мысли были теперь обращены на зловещий запад!

Ведь я только вчера вечером в дневнике писал еще раз о предугаданной мною войне; ведь я ожидал ее день на день, и теперь это случилось. Эта чудовищная правда, справедливость моих предположений была явно не по мне. Я бы хотел, чтобы лучше б я оказался не прав!

По радио сейчас же запорхали различные указы, приказы по городу, передачи об обязательной светомаскировке всей столицы, и я узнал из всего этого, что Москва со своей областью и целые ряды других районов европейской части СССР объявлены на «военном угрожаемом положении». Было объявлено о всеобщей мобилизации всех мужчин, родившихся за период 1902–1918 годов, которая распространялась на всю Европейскую часть РСФСР, Украину, Белоруссию, Карело-Финскую республику, Прибалтику, Кавказ, Среднюю Азию и Сибирь. Дальний Восток был обойден. Я сразу же подумал, что он, очевидно, не тронут для гостинцев Японии, если та, по примеру Германии, пожелает получить наши подарки.

Все эти вести по радио сильно действовали на меня, и я трагически думал о том, до чего дожила наша страна. И все это было из-за приведения в жизнь на наших границах одного лишь только слова – “война”!».

Из дневника Г.С. Эфрона (РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 3. Ед. хр. 225. Л. 236-238об; пер. с фр. на рус. яз.):

«23.VI-41. Вчера, 22 июня, в 12.15 утра, Молотов, Народный Комиссар Иностранных Дел, произнес речь по радио, чтобы объявить, что после того, как немецкие войска напали на советскую границу и нацистские самолеты бомбили Киев, Житомир, Каунас и Севастополь, Германия объявила войну СССР. Молотов назвал эту...