У меня с Марком Шагалом - сложные, неоформленные, недовыясненные, я бы сказала, отношения.

С одной стороны - я его слышу и вижу. С другой - для меня он слишком сказочный, яркий и немного, как рахат-лукум. Сказки тысячи и одной ночи. Поэтому, зная, что он гений, я как-то держалась от него подальше, все эти годы.

Была на его выставках, убеждала себя, что в восторге от потолка парижского театра, снова и снова возвращалась в его дом-музей в Ницце, чтобы «что-то почувствовать», но все это было немного фейк из уважения к искусству и солидарности с великолепными образами, которые он создал и которые, вроде как, просятся в кино.

И тут я попала на его выставку очередную, но вдруг увидела то, что не видела никогда.

Его рисунки Первой Мировой Войны.

Мрачные. Страшные. Жуткие. Сны. Бегущие по крови. По нервной системе. Ощутимые. Тактильные. Злые. Безнадежные эскизы душ.

И я полюбила Шагала. Раз и навсегда. Крепко, моментально, по-настоящему.