МЕ @mediamedics
This post (sticker, poll or similar) has no web preview. Open in Telegram
«Я сталкиваюсь с ситуациями, когда пациенту приходится самостоятельно оплачивать дорогостоящее лечение. Семья обсуждает кредиты, займы, сбор денег у родственников или трату всех накоплений. Это одна из самых сложных частей консультации. Современные препараты действительно стоят сотни тысяч рублей, и лечение может продолжаться долго. Нельзя просто сказать человеку: "Это лучший вариант, найдите деньги". Нужно объяснять не только потенциальную пользу, но и насколько она реальна. Особенно тяжело, когда препарат статистически даёт несколько месяцев жизни, а его цена радикально меняет финансовое положение семьи. Пациент не должен принимать катастрофическое решение, преувеличивая эффект. Врач обязан проговаривать и эту сторону».
«Случаи, когда продают недвижимость, квартиры и машины, берут займы, собирают деньги для оплаты лечения, не редкость. Для кого-то это дорогостоящая таргетная терапия, для кого-то — лечение в частных клиниках, кто-то выбирает лечение за границей. Часто после таких трат родственники пациентов испытывают большое горе: они наживают долги, лишаются имущества, делают всё для спасения пациента, а в итоге вера не всегда оправдывается».
«Жалобы на недоступность лечения — одно из самых частых, с чем мы сталкиваемся. Врач — это единственный человек, которого видит пациент. Пациент не видит ни закупок, ни главного врача, ни всей системы. Он видит только доктора, который говорит: "Лечения, которое вам нужно, не существует". Весь негатив и злоба выливаются именно на него. Даже если пациент пишет жалобу в Минздрав без указания фамилии врача, документ всё равно спускается вниз, в лечебное учреждение, отделение.
И конкретный врач пишет объяснительную: почему так вышло, почему пациент жалуется. В онкологии это работает более агрессивно. На кону не просто выздоровление. Это буквально вопрос жизни и смерти, и это обостряет конфликты»,
«Пациенты приходят ко мне за вторым мнением, когда им рекомендовано определённое лечение, но получить его по месту жительства они не могут или не понимают, как это сделать. Я им помогаю в этих поисках. Мне кажется важным разделять ответственность врача за медицинское решение и ответственность системы за возможность это решение реализовать. Иначе возникает очень плохой стимул: врачу становится безопаснее рекомендовать не оптимальное лечение, а то, которое точно есть в наличии. К сожалению, так и происходит»,
«Хотелось бы видеть маршрут получения назначенного лечения прозрачным и предсказуемым для пациента. Сейчас проблема зачастую не только в том, что какого-то препарата объективно нет. Пациент часто вообще не понимает, положено ли ему это лечение, кто должен его обеспечить, куда обращаться при отказе и сколько времени это должно занимать. В результате человек с онкологическим заболеванием вынужден сам становиться специалистом по маршрутизации, финансированию и закупкам. Мне кажется, нормальная система должна работать наоборот: если лечение имеет доказанную эффективность, зарегистрировано и показано конкретному пациенту, должно быть понятно, кто и в какие сроки обеспечивает его получение. А если государство по каким-то причинам не может его предоставить, это тоже должно быть сформулировано честно и прозрачно, а не выясняться пациентом через бесконечные обращения в разные инстанции».
«Хотелось бы большей доступности помощи. Сейчас к онкологам на местах могут послать с "увеличенным лимфатическим узлом". А он вчера болел ОРВИ. Пациенты с реальными онкологическими диагнозами, фактически установленными, либо с реальными подозрениями не могут попасть вовремя к онкологу. А по поводу лечения хочется, чтобы схемы, которые одобрены Европейской ассоциацией онкологов, американской коллегией, были намного быстрее у нас утверждены. Потому что бумажная волокита, пока препарат регистрируется, пока вносится в список жизненно важных, часто проходят годы. А для кого-то вот это время — это шанс прожить свою жизнь дальше».
