Новый роман отнимает все силы и всё время, и поэтому писать здесь стал несколько реже, но позднее обязательно вернусь к прежней частоте постов.
 
Сейчас читаю переписку Шкловского, который постоянно призывал внука (своего главного адресата в поздние годы) ставить перед собой только неразрешимые задачи. По-моему, это наилучший совет всем без исключения людям, но в особенности писателям. Ведь зачем еще приходить в литературу, если не для этого? Путь к Тому Самому роману вымощен костями недошедших, но только по такой дороге могут пройти немногие счастливчики. И, по-моему, лучше лечь костями на этой дороге, чем вообще никуда не идти. 
 
Несколько лет назад мне на глаза попалось интервью какого-то китайского писателя, кажется фантаста. Он, в частности, сказал, что очень любит классическую русскую литературу, а вот современную гораздо меньше. Мол, она тоже неплохая, но русским не мешало бы вспомнить о тех вершинах, на которых они когда-то стояли. В его словах было столько высокомерия, что я даже слегка разозлился. А потом подумал: ведь он прав. Мы не только скатились с тех самых вершин, но даже не вспоминаем о них. 
 
За пределами России нашу современную литературу знают очень мало. На международном уровне нас обходят не только китайцы, но и норвежцы и едва ли не финны. Джонатан Франзен, на самом деле очень средний писатель, слывет за мировую величину, и даже гордец Захар Прилепин с почтением ссылается на него в интервью. 
 
Что с нами стало? Почему мы превратились в литературную провинцию? Не слишком ли увлеклись борьбой за премии, забыв о настоящем предназначении литературы?
 
Современный русский писатель панически боится, что читатели его забудут, а жюри не возьмет в очередной премиальный список, и поэтому каждый год-два выпускает по книге. Это называется “напоминать о себе”. Нужно ли говорить, что все эти книги забываются быстрее, чем пишутся? Для сравнения: тот же Франзен за последнюю четверть века выпустил всего четыре романа. Другая мировая величина, Донна Тартт, за это же время написала три. 
 
До тех пор, пока мы обслуживаем издательский конвейер и толкаемся вокруг двух-трех статуэток, нам не сказать ничего значительного. Выход один: следовать завету Шкловского. Карабкаться наверх, срываться, падать, вызывать насмешки более прагматичных коллег и снова карабкаться. Наверху холодно, снег. Но в этом снегу – отпечатки подошв, Достоевского, Гоголя, Пушкина… И только оттуда мы сможем снова обозреть мир.