Я не спал уже третью ночь. Все никак не мог поверить в то, каким же ублюдком я был по отношению к нему.
Я так и не научился определять время суток, не верил часам и прочей технике: она давно сошла с ума вместе с планетой. Вместе с Марселем. Я не ел по расписанию, не мог чувствовать голод, потому что не знал, пора ли его чувствовать, завтракал и ужинал, когда Марсель говорил, что нужно сделать привал. Я помню, как садился к нему у костра, невзначай двигаясь ближе, словно боясь ледяных зверей и дикого холода. Он вовсе не обращал на это внимания. Я помню ту опустошенность, с которой мне приходилось вставать, чтобы вернуться к машине, вновь вернуть в свою голову мысли о дороге, которую я сам и выдумал. Он постоянно разговаривал: со мной, с птицами, с деревьями, с самим собой. И никогда это не было диалогом, хоть порою я снисходил до ответа, поддерживал его глупые мысли, идиотские идеи и бессвязные реплики. Я считал язык самой сложной его частью его тела, пока впервые не заглянул в глаза. При любой случайной встрече взглядами мне вечно чудилось, будто он смотрит на меня перманентно, анализируя каждую секунду моего скудного существования. Я и сам не понял, когда начал искать это тошнотворное внимание в толпе затылком, отбиваться от желания обернуться, услышав в свой адрес очередное "Марк", надеялся успеть проникнуть в его мозг на секунду раньше, чем он изнасилует мой.
Я на дух не переношу зрительный контакт. Думал так. До того самого дня, когда мне удалось нырнуть в глаза Марселя. Вместо обещанного моим же мозгом мне искреннего впечатления, это принесло лишь резкую боль. Он и есть боль. Я никогда не думал, что столько несчастья может умещаться в одном человеке. Марсель был сосудом для неприятностей, шкатулкой в личных покоях Сатаны, в которую он прятал неугодные души, чьи страдания были невыносимы даже для самого дьявола. Он - хмурые взгляды его матери, кладовая разочарования, которое он слишком долго держал в себе, но оно все равно просачивалось сквозь трещины в нём. Кто-то устойчив, но кто-то поддался моментально. Я поддался.
Когда я увидел его в первый раз, я не мог и представить, что всё перевернётся в такой исход, что кость, определяющая мою судьбу, встанет ребром, и конечное решение будет моим. Знал ли я, что оно обернётся звуком выстрела за захлопнувшейся двери и надписью "Марсель" на холодном надгробии?
Он нёс в себе боль, тянул меня вниз, не спросив разрешения. Я попал в его змеиные объятия, словно глупый грызун, не успевший даже пискнуть в желудке хищника, и как бы они не были сладки, даже после его смерти я не смогу выбраться.
Я был глупцом, принимая его доброту ко мне, как должное.