ᅠ ׂᅠᅠ 𓈒ㅤㅤ𝑻he twenty-third
𝓟 age ❕️ ㅤㅤ ✎﹏﹏﹏﹏
|୭˚. ᵎᵎ|ㅤㅤ⋆ ˚｡⋆୨୧˚
La confessione è uno dei sette sacramenti che è ufficialmente chiamato il sacramento della Penitenza e della riconciliazione.
ㅤ────────────────
ㅤㅤㅤㅤ« Я боюсь тишины в Сикстинской капелле. И если кто-то скажет, что это недостойно кардинала, пусть сперва просто постоит там пять минут, когда все замолкают. »
⌊────────────────
─────⌋
ㅤㅤㅤㅤТишина здесь ведь не просто отсутствие звуков. Она есть живое существо. Она влезает в уши, в грудь, в пустоту внутри меня, которую я пытаюсь заполнить риторикой, служением, даже разборками. Она заставляет меня слышать то, что я стараюсь не слышать всю жизнь. Но я знаю, что все ждут шума. Скандала на консистории. Утечки. Крика где-то в дальнем приделе. Шум дает нам иллюзию работы. Иллюзию того, что Бог ещё здесь, что он не забыл нас. Но всё же, тишина — настоящий ужас для меня. Когда двери Сикстинской капеллы смыкаются за спиной во время конклава или чего-нибудь другого. Сначала ты слышишь дыхание остальных. Тяжёлое, асматическое, скрипящее артритом тех, кто решает судьбы миллиардов. Это честный звук. Человеческий.
ㅤㅤㅤИ тишина.. она не пустая. Она плотная. У неё есть вес свинца. Она падает сверху вниз, как та самая фреска «Страшный суд», погребая нас под собой. В этой тишине Господь никогда не говорит. Ни разу. Сколько раз я стоял там, задрав голову к пророкам, умоляя дать мне хоть знак, чтобы я мог передать его понтифику и спасти нашу курию от очередного безумного указа о целибате или запрете пластика.
ㅤㅤ. . И вот чего я боюсь на самом деле. Я боюсь, что мы принимаем эту ватную, мертвенную тишину за присутствие Бога. Мы сидим там часами, все затекает, а мы делаем вид, что медитируем. Что вслушиваться в волю Бога. Но правда в том, что в Сикстинской капелле тихо не потому, что Бог слушает нас. А потому, что Ему абсолютно нечего нам сказать.
Эта тишина — вакуум. Пустота. Тишина капеллы напоминает мне, что мы остались одни. И именно из-за собственного страха тишины, я привык говорить первым, перебивать, держаться так, будто знаю, что делать. Надменность — мой щит. Но здесь он становится бесполезным. Здесь не спрячешься за титулами и протоколом. Здесь каждый из нас — всего лишь человек, стоящий перед чем-то гораздо большим, чем интриги курии и борьба за влияние. И от этой правды мне страшно.
ㅤ
ㅤ
ㅤㅤ. . . Поэтому мне и может постоянно казаться, будто бы фрески смотрят на меня. Сотворение, грехопадение, Страшный суд — вся история человечества, застывшая в красках, требует ответа: а что сделал ты? И я ловлю себя на том, что опускаю глаза. Не от смирения — от страха увидеть в них то, что стараюсь давно не замечать: мою слабость, мои компромиссы, мою усталость от вечного притворства.