Я вот что думаю... Так случилось, что иногда я это умею, сложно сказать, хорошо это или плохо, но вот если бы четверка осталась бы в девяностых, не вышла бы в двухтысячные? Ведь больше никого же нет, кто рос бы в этот период и взрослел, короткий он был. Это ж, так сказать, было единственной нормальностью, потом херак и все меняется, после 2004 или 2005, и тебе бы жить, и все мы побежали, постарались "выбиться в люди", выскребсти себе какую-то хорошую, правильную жизнь, а чет сейчас я сижу и понимаю "нахуя?"

То есть, наша ли это мысль "бежать и стараться"? Чувство появилось, что оно нам не надо, на самом-то деле. Мы делаем и гробим или делаем и тоскуем, или не делаем и страдаем от неделанья, а делать надо, чтобы не скатиться. Но всем нам – не надо. Каждая из нас хочет сесть посреди комнаты в одних трусах и высказаться тем способом, которым нравится. А не вот это вот все.

Мы не шарахаемся от темных вонючих подъездов, нам не страшно и не противно. Нам что? Как это называется? Нам нормально страдать. Нам нормально быть грустными. Мы можем есть, а можем и не есть. Мы ничего не думаем о богатстве и нам насрать на бренды. Мы их рождаем, развиваем и продаем при первом случае. У нас нет привязки. И с нами ж, блядь, сделать ничего нельзя. Мы слоистые какие-то. Сдери с нас, а там вона че.

(телеграм попросил сократить текст, черт знает что!)

Внезапно, я опять думаю и вижу как оставшиеся высовывают головы и начинают говорить об одном и том же. Кажется, это сильно наблюдательное поколение, которое хотело все пощупать, которое ничего не забывает и боль нам, вроде даже, необходима, чтобы чувствовать себя нормально. И вот часть этих людей почувствовала землю под ногами. Немножко кажется, они не растворились, они хер пойми почему разом начали себя проявлять. А ты такая: "дааа?"

Не то я хотела сказать, конечно, а то, что если бы девяностые продолжились нам было бы норм? Нам не казалось бы, что мы потерянные? Чет кажется мне, мы назад хотим. Или не назад. Какого хуя мы хотим, а? То есть мы никакого не хотим, есесьна, я про другое.

Поделиться очень захотелось. Можно же совсем чуть-чуть? Тут не чуть-чуть, да. Даже, если нельзя, уже ничего не поделать, я уже поделилась.

Охуительное, забористое произведение вы пишете. Мы все верим и ждем. Будем ждать столько, сколько понадобится. Спасибо)

Я выскажу робкое подозрение, будто вы сейчас сидите и понимаете, что все ваши старания выбиться отняли у вас массу энергии, а в результате получилось то, что получилось, поскольку старайся или не старайся, а жить нам выпало в мире экономически зыбком и с непредсказуемой регулярностью обнуляющем результаты наших стараний. (Ну как — в мире, давайте уже называть конкретные страны).

От нас с младых ногтей требовали быть и экстремальными достигаторками, и экстремальными трепилами, упуская тот факт, что это две взаимоисключающие формы существования. И тут уж, разумеется, боль нам необходима, чтобы почувствовать себя нормально. Это не нас, часом, на “Солдате Джейн” вырастили? “Боль ваш друг, ваш союзник <лалала>... Самое лучшее в ней, она дает понять, что вы еще живы.” и прочая херомантика сильных девочек, которые много хотят от жизни и должны уметь хорошенько терпеть at the same time.

Мы повзрослели и поплатились за эту физкультуру: владычицами морскими стали лишь некоторые (и не потому что старались лучше всех, чаще всего там еще замешана как минимум благополучная семейная история), а по разбитому корыту выдали, считай, каждой. И вот теперь сидим с немым вопросом в глазах — зачем оно все было, к чему эти старания? Заменяем в собственном словаре глагол "разочароваться" на "попуститься", чтобы фляга от фрустрации не свистанула.

Мы не назад в девяностые хотим, мы хотим опять быть молодыми и сильными, не знать страха смерти и кризиса среднего возраста, чтобы опять были мощны наши лапищи, и чтобы переписать свои жизни на чистовик. Ведь тогда бы все зависело только от нас, да? Ведь тогда бы точно все получилось, как мы хотели, да? Ну правда же? Да?