Любезной моей жене было невдомек, что я прождала ее десять лет, поскольку ждала я ее не у печального окна, подперев щечку, а совершенно противоположным образом.
Вообще-то желания съезжаться у меня не было никакого, поэтому наши отношения начались с утонченных манипуляций: она сделала все, что было в ее силах, чтобы мне не удалось попасть к себе домой, при этом не замечая, что мною руководит чужая воля. Когда я, наконец, пришла в себя, надо мной в тревоге склонились две малознакомые кошки, требуя их покормить. В одной руке у меня обнаружились ключи от чужой квартиры, во второй — список продуктов, а в сердце — неистовое желание перекрасить стены и сменить шторы.
Ладно, я не особо сопротивлялась, зная, что могу свалить в любой момент, и, похоже, оказалась единственным человеком в ее окружении, на кого она старалась не давить. А давила она на все, что движется. Это были ровно те дни, когда у нее появлялись склады и грузовики, страшные долги сменялись страшными прибылями, люди увольнялись и нанимались пачками, вниз по Енисею отправлялись
Она обзавелась офисом в бывшем здании гостиницы для пилотов, где в сортирах стояли джакузи, а унитазы были всунуты в мансардочки с затейливыми окошками, из которых открывался романтичный вид на поросшую серо-желтой травой промзону. Офис я отдельно любила за то, что никто понятия не имел, как себя вести, если мы приезжали вместе. Статус мне назначили определенный и неопределенный одновременно: кривить лица на бабу своей начальницы, может, и хотелось, но не представлялось возможным, потому мне вежливо рекламировали новую капсульную кофеварку и демонстрировали ее невиданные способности. В общем, не оставляли шанса пожаловаться на плохое обращение. В ответ на гомофобию (тогда еще молчаливую и, конечно же, подразумевавшуюся по дефолту) я обожала смущать окружающих своими наклонностями, так что с офисом мы смэтчились, как два правильно подобранных пазла, как Тед Банди и Мелисса Смит, как ягуар и антилопа.
Успешный успех моей будущей жены объяснялся двумя вещами: она всегда умела приниматься за работу без раскачки — все ее дела начинаются немедленно и заканчиваются в рекордные сроки, а еще она отбитая. То есть я имею в виду — по-настоящему. Однажды она свалила из больницы через несколько часов после операции, потому что без меня ей, видите ли, было скучно. Нет, вы не понимаете. Стояла тридцатиградусная жара. Вэн чалился в сервисе на другом конце города, поскольку у него вечно все было не слава богу. Она взяла такси до сервиса, рассчиталась с механиками и по пробкам отправилась домой. Через Северо-Западный, через центр, через Октябрьский мост и так далее. Я даже не орала — потеряла дар речи и способность к сопротивлению. В тот день стало понятно, почему ей доставались места на дудинских сухогрузах.
Прошло тринадцать лет, а я до сих пор не могу точно определить, когда она бывает напугана или смущена. Ей приходится сообщать мне об этом словами. Зато я точно знаю вот что: если она сердится — нужно позвать ее в такое место, где подают самые вредные на свете гамбургеры с самой вредной на свете колой, и все наладится. Если она предлагает безумную затею — на нее стоит подписаться хотя бы ради того, чтобы охуеть от финала.
А еще ее тотемное животное — медоед. Honey badger don’t care, если понимаете, о чем я.
За всю жизнь мне не довелось выиграть в лотерею ни одного, самого паршивого рубля, и вообще, приди мне в голову взвесить все мои проигрыши и выигрыши, чаша с фейлами рискует пробить земную кору и вылететь где-нибудь к юго-западу от Мадагаскара. Возможно, поэтому босс моего ангела-хранителя однажды влепил ему крепкий подзатыльник, и я разорила казино, где выигрывают только дуры и влюбленные, а мне повезло оказаться и той, и другой.