sormus books

Друзья, сегодня у меня день рождения 🎂

Жизни моей (и психики) сейчас не хватает на блог, к сожалению. Но спасибо всем тем, кто всё ещё со мной. Знаю, что пишу это не в первый раз, но раскачаюсь же я когда-нибудь. Сейчас у меня другие приоритеты и вообще взгляд на социальные сети. Но это не значит, что я не читаю вас! Читаю, просто втихаря. 😶‍🌫

Всем любви и добра от лица именниницы, и давайте по-праздничному выберем страны для книжного путешествия в июле 📕

Минсу Кан, «Тоска по нерассказанной истории» (2024)

Меланхоличная и спокойная история про человеческую память, взаимосвязь мифологии и реальности и проживание утраты. Я нечасто обращаю внимание на новинки, но меня легко заманить обещаниями тонкой взаимосвязи между реальностью и вечными выдумками о богах, чудовищах и героях.

В поэтически названном выдуманном государстве, сочетающем в себе культуры Китая и Кореи, наш с вами современник, университетский преподаватель истории, теряет близкого человека. Мужчина погружается в пучины горя, пытаясь найти утешение в работе. Он обнаруживает себя в очень странном положении звезды исторической науки, ведь он первым осмелился поставить под сомнение нарратив о древней истории своей страны. Оказывается то, что столетиями чтилось и передавалось из поколения в поколение как непреложная истина, было фальшивкой.

Вторая значимая ветвь романа рассказывает про древних божеств, хранителей четырех священных гор. Дружба между богами, как это часто бывает, из-за глупой мелочи перерастает в ожесточенную вражду, а там, где воюют боги, под их знамена встают и поклоняющиеся им люди.

Книга красиво зациклена. Может ли быть, что божество видит сны об историке, который будет писать о нем диссертацию через тысячи лет? Где проходит граница между исторической правдой, намеренной фальсификацией и откровенной выдумкой, если речь идет о событиях небывалой старины? Что может сделать историк, чтобы укрепить или опровергнуть принятый всеми нарратив? И возможна ли правда в принципе?

В формате постмодернистской игры Минсу Кан пытается найти ответ на все эти глубокие и важные вопросы. В книге много рефлексии и какого-то внутреннего достоинства. Для меня проблемой стало то, что роман никак не затронул моих чувств. Может быть, в этом виновата немного отстраненная, холодноватая авторская позиция. Может, всё дело в масштабах — не так-то легко проникнуться перипетиями тысяч лет, когда они упакованы в небольшую книгу. Но главным разочарованием становится недостаточность и неполнота авторских ответов.

Я не жду, что писатель обязан разжевать мне всё и подать на тарелочке. Но в какой-то момент я почувствовала, что сюжетная симметрия занимала Минсу Кана сильнее, чем поиск ответов на им же самим заданные вопросы. Если хотите, это проблема моих несбывшихся ожиданий, но что-то подсказывает, что писателю просто не хватило опыта и мастерства, чтобы роман приобрел подлинные силу и целостность.

Вполне допускаю, что для разбирающихся в корейской культуре и мифологии книга может содержать кучу подсказок и пасхалок, работающих на другом смысловом уровне, и которые были мне недоступны. Но в таком виде, в каком я восприняла этот роман, он стал занимательным, но не очень обязательным чтением. Хотя эстетический и по-своему лукавый финал сильно понравился мне.

@inspiria_books
#sormus_livre
#sormus_globalbookjourney12
Южная Корея 🇰🇷

Садек Хедаят, «Слепая сова» (1937)

Если вам вдруг захочется прочитать поток сознания в духе нервических писем Кафки, приправленный суфийской мистикой, зороастрийскими символами и скрещенный с опиумным бредом при температуре 39 — вам к Садеку Хедаяту. Человек сложной судьбы и депрессивного склада, Хедаят искал и не находил себя ни в родном Иране, ни в Европе.

Формально повесть «Слепая сова» можно пересказать парой фраз. Умирающий от чахотки рассказчик безвылазно сидит дома, погружаясь в лимб лихорадочных мыслей и галлюцинаций. Тревожные, болезненные образы преследуют его, равно как и их навязчивая повторяемость: мёртвая возлюбленная, кипарисы, смеющийся старик в тюрбане, двойники. Но никакой пересказ не способен передать параноидальный дух этого текста, его густую, клаустрофобную черноту.

Я немного проглядела отзывы тех, кто уже успел познакомиться с книгой, и чаще всего среди эмоций встречалось разочарование. «Слепую сову» представляют как шедевр иранского модернизма, а неподготовленный читатель внезапно оказывается брошен в вязкую муть повествования о разложении, изобилующего натуралистическими подробностями. Ситуацию мог бы спасти сюжет, но и тут рассчитывать особенно не на что: Хедаята явно больше занимало не то, что написано, а как.

У Садека было европейское образование, и жанровые поклоны великим предшественникам заметны повсюду. Достоевский подарил «Слепой сове» мотив подпольного человека, озлобленного эгоиста и рокового двойника. От Кафки здесь — сюрреалистическая атмосфера и ощущение, что рассказчик в чём-то виновен, хотя сам не знает, в чём именно. Эдгар По поделился чувством тщетности и загнанности в угол липким страхом, знакомым по «Сердцу-обличителю» и «Вильяму Вильсону». Всё это переплетается с мусульманской символикой, что дополнительно придает повести потустороннее и отчужденное настроение.

Сам Хедаят явно был человеком нервным, одиноким и страдающим — это прорывается сквозь строки, пропитанные болью и отчаянным поиском какой-то внутренней правды. Вряд ли Садеку довелось читать Юкио Мисиму, но разрушительная воля к смерти и завороженность ею очень роднят этих двух писателей.

Без внутренней готовности совладать с такой книгой непросто. Она не пытается понравиться, не заискивает перед читателем. В иные моменты отталкивает почти на физиологическом уровне. Но мне всё равно хочется советовать Садека Хедаята: его специфичность действительно расширяет читательский кругозор, а расшифровывать подобные послания можно годами.

#sormus_livre
#sormus_globalbookjourney12
Иран 🇮🇷

Друзья!

В последнее время мне было тяжело заставить себя вести канал, как и многие взаимодействия в принципе. Лето внушает мне силы и надежду, как всегда, поэтому я потихоньку буду реанимировать канал и всё остальное — не удивляйтесь, если я отвечаю на сообщения, которым месяц. Хочется сказать: вот такой я чебурашка 🐰 , но шутка не смешная, понимаю.

В общем, спасибо всем, кто ещё остался на канале, у меня поднакопилось отзывов и планов.

Первый свой книжный долг по Китаю я выложила выше. Буду рада реакциям 🩷

Сейчас давайте вдохнем жизнь в немного покрывшийся пылью канал и проголосуем за страны июня ниже

⬇️⬇️⬇️

Ло Гуань-Чжун, «Троецарствие» (XIV век)

Я переиграла и уничтожила сама себя, когда легкомысленно заложила на чтение этого романа месяц. Оказаться внутри гигантского китайского средневекового эпоса, где по субъективным ощущением примерно десять тысяч персонажей, которых зовут подчас практически одинаково, было too much. Но грызть кактус пришлось, о чем я в итоге даже не жалею.

Литература Китая держится на столпах четырех классических романов, и «Троецарствие» — один из них. Книга описывает распад империи Хань во II-III веках нашей эры и последовавшую за этим Гражданскую войну между тремя центрами силы. И хотя «Троецарствие» опирается на реальные исторические события, он больше читается как слегка фантастический эпос.

Биться головой об эту стену мне помогали многочисленные шпаргалки, которые я затребовала у нейросетей. Но ни одна шпаргалка не может подготовить вас к десяткам десятков имен, которые дружной вереницей проходят перед глазами — чаще всего для того, чтобы читатель узнал о еще каком-нибудь придворном звании и навсегда проводил героя в «страну девяти источников». Страна эта, хоть и названная очень поэтично, является смертью, и, в отличие от чудесной восточной иносказательности, герои умирают очень жестоко и очень часто.

В моем издании два толстенных тома, и первый практически полностью состоит из боёв между двумя, а потом уже и тремя центрами силы — государствами Вэй, У и Шу. Что мне, как ни разу не знатоку китайской литературы, бросилось в глаза? Во-первых, подобострастная преданность иерархии. Кажется, что только знатные люди имеют право называться людьми и получать имя на страницах романа. Во-вторых, Китай очень замкнут на себя, и битвы между военачальниками с трех сторон выглядит как противостояние планетарного масштаба, а не региональные столкновения. Остального мира будто не существует. В-третьих, я решительно не могла понять, откуда буквально к каждому бою у военачальников были припасены десятки, а то и сотни тысяч воинов. Китай, наверное, уже тогда был многочисленным, но, чтобы обеспечивать снабжение и вооружение такому количеству войск, нужны невероятные ресурсы. Тем не менее о деньгах в книге не говорится примерно никогда — еще одна характерная особенность. Сражаются не за земные блага, а за возвышенные идеалы. Кто сражается не за них — злодей и будет наказан.

Предвзятость автора тоже очевидна. Летописец просто обожает троицу нареченных братьев Лю Бэя, Гуань Юя и Чжан Фея. Причем Лю Бэй это идеал правителя, соблюдающий баланс между военным талантом, человеческой доблестью и стратегическим мышлением. Сюжетная броня сидит на нем как влитая, несмотря на то, что герой постоянно участвует в боях, а отрубленные головы летают мимо, как стаи птиц.

Сотни страниц сухих боевых сводок могут заменить снотворное. Но в какой-то момент странным образом проникаешься этой совершенно чуждой тебе историей, настолько оторванной от реалий твоей жизни, насколько возможно. Если бы автор не постеснялся добавить побольше магических знамений, то это можно было бы читать как эпическое фэнтези.

Во второй части роман раскрывается более полно и жизненно, мириады героев уходят на дальний план, чтобы дать возможность сконцентрироваться на главных игроках. Время не щадит ни великих воинов, ни хитрых стратегов. Любая власть преходяща. Кажется, что вся эта оглушительная военно-стратегическая эпопея нужна только для того, чтобы в конце концов описать ее упадок. Ну или преподать урок о том, что история — это колесо.

#sormus_livre
#sormus_globalbookjourney12
Китай 🇨🇳

Эд Сизар, «Мотылек и гора»

Давайте познакомимся с Морисом Уилсоном, ветераном Первой мировой. Английский юноша, как и всё его поколение, прошел через мясорубку невообразимой доселе войны. Очутившись в так называемой мирной жизни, Морис отчаянно пытался вписаться в послевоенный мир, но не смог. Будучи авантюристом по натуре, Уилсон очень своеобразно переживал симптомы ПТСР. И та дорога, которую он для себя избрал, сделала его героем своего времени.

Великобритания после Первой мировой — это нестабильная страна, столкнувшаяся с кризисом имперской идентичности. Колонии всё чаще дают понять, что им хочется независимости, прошлый социальный порядок с аристократией во главе тоже сходит на нет. Народу нужен всплеск патриотических чувств, желательно не связанных с войной, воспоминания о которой всё еще болезненны. И тогда элита расчехляет модный во все времена повод для национальной гордости — покорение ранее недостижимых мест планеты.

Если вы добавите к этому всеобщий восторг от возможностей авиации и невероятно популярное среди аристократов увлечение альпинизмом, то вы придёте к очевидному выводу — пришла пора покорять Эверест, высочайшую точку планеты.

Но то, что для английского правительства было вопросом национального престижа, для обычного ветерана Мориса Уилсона стало духовной целью, идеей фикс. И Морис, никогда доселе не управлявший самолетом и никогда в жизни не поднимавшийся выше какого-нибудь английского холма, собрался долететь до Эвереста из Англии на самолете в одиночку, после чего всё так же в одиночку и без оборудования покорить вершину.

Если вам тоже захотелось окрестить Уилсона слабоумно отважным, я вас прекрасно понимаю. Но именно его безрассудство вкупе с щемящей сердце внутренней болью так поразили меня в этой истории. Думаю, тщеславие Мориса частично обусловливало его стремления: всё же быть первым покорителем самой высокой горы очень почетно. Но Уилсон искал в горах не столько славы, сколько духовной перезагрузки, ответа на главные вопросы своего существования. Этот вызов, брошенный себе вопреки здравому смыслу, был в своем роде актом отчаяния. Сломленный человек поверил, что только гора спасет его от призраков войны.

И знаете, приключения Мориса читаются как фантастический роман с элементами сказки. То он после пары занятий уже вполне себе уверенно управляет самолетом, то совершает аварийную посадку где-то в пустыне, то переодевается тибетским ламой, чтобы добраться до подножия Эвереста незамеченным (не забываем, что в те времена Тибет был закрытым государством). Я специально не указываю подробностей путешествия Уилсона, чтобы вы заинтересовались его историей, она абсолютно великолепна своим сумасшествием.

Я не знаю, чего искал Морис на вершине Эвереста, но его путь закончился почти что там, на высоте 7400 метров. Мы знаем о его пути так много, потому что следующие экспедиции на гору обнаружили дневник Уилсона. Этот непрошибаемый оптимист, отчаянный одиночка, стал для меня одним из образцов для подражания. Но не потому, что я мечтаю о горах. Мне близка идея, что ради невозможной цели, понятной только тебе одному, тоже можно отдать всего себя.

#sormus_nonfiction

В апреле, помимо Польши, мне выпал Китай. Я решила не мелочиться и с головой нырнула в один из главных эпических романов древности — «Троецарствие». Честно погрузилась в него чуть ли не в начале месяца, и на данный момент осилила только 2/3 первого тома, потому что растерялась, запуталась и ужаснулась количеству героев, локаций и званий. Кто читал, тот знает. Даже шпаргалки из интернета не сильно спасли: это тот тип литературы, который сшибает с ног своей непохожестью на всё, к чему ты привык. Акценты отношений другие. Культура другая. Имена... лучше вообще о них не думать 🫣

Странным образом, через три недели страданий, я вчиталась в это. Но, увы, на подобные романы нужно закладывать сразу несколько месяцев, поэтому Китай плавно переходит на май, пока мы выбираем две остальные страны для чтения в посте выше ⬆️

Марек Хласко, «Красивые, двадцатилетние» (1966)

Я очень люблю роман Анатолия Мариенгофа «Циники», и это название можно было бы смело сделать подзаголовком и к книге Хласко. Формально это автобиография, заряженная всем на свете — от юмористических похождений в социалистической Польше до размышлений о писательстве, эмиграции и политике. Хласко прожил короткую и, скорее всего, не очень счастливую жизнь, будучи разочарованным как в коммунистах, так и в демократии. Он бежал из Польши на запад при первой же возможности, задыхаясь от идеологического абсурда. Но мир вне железного занавеса так и не предложил ему ничего взамен.

Марек удивительно и своеобразно жонглирует стилями, постоянно смешивая грязноватый пролетарский реализм с лирическими отступлениями о природе искусства. Его книга напоминает коллаж, части которого здорово работают вместе и показывают собирательный образ молодого послевоенного поколения Польши. Если вас еще не коробит от словосочетания «потерянное поколение», то уместно будет сказать, что ровесники Хласко были именно таким.

Чтобы немного дать вам представление о том, как писал Хласко, мне придется поступить неизящно и сравнить его с другими писателями. Ближе всего по духу и стилю будет Чарльз Буковски. Временами регистр переключается то на менее кислотную версию Хантера Томпсона, то на более злобную версию Сергея Довлатова. Где-то там мелькает ощущение как от Венедикта Ерофеева, а местами даже проглядывает Хемингуэй. При этом сеттинг социалистический, с прибаутками вроде перебежек через границу Чехословакии ради обмена спирта и сала на чулки и бижутерию.

Повествование буквально прерывается на анекдоты, как старая газета. В некоторых ситуациях герои Хласко начинают разговаривать и вести себя как голливудские актеры нуара сороковых годов: беспрестанно курят, толкают пафосные речи и стараются выглядеть при этом круто. Писателю не занимать как чувства юмора, так и самоиронии — хотя и видно, что юмор у него черный и подчас очень злой.

Мне сложно представить, чтобы подобную книгу кто-нибудь осмелился переиздать в современной России. Моему изданию уже четверть века, и за это время многое о нашем прошлом в глазах власть имущих стало выглядеть иначе. Такие сдвиги в свободе печати накладывали свой след на чтение Хласко, хотя бы классическая история про распад польской прозы на одобренную партией и эмигрантскую.

Роман, конечно, на любителя, но хлесткий стиль затягивает с первой страницы. Неплохо для понимания хотя бы примерно представлять, кто и о чем писал в Польше в середине прошлого века. Но даже без этого знания удовольствие можно получить — если вы циник, который шутит с сарказмом, запрятав поглубже слезы горечи.

#sormus_memoria
#sormus_globalbookjourney12
Польша 🇵🇱

Иво Андрич, «Мост на Дрине» (1945)

Иво Андрич — единственный югославский писатель, удостоенный Нобелевской премии по литературе. Читая «Мост на Дрине», я вспомнила, за что так люблю литературу первой половины двадцатого века. Это эпохальный роман, но без лишней патетики. Страшный, как страшны времена, в которые сам Андрич работал над книгой. Но при этом мудрый и спокойный, утешающий в минуты отчаяния от творящегося в мире хаоса.

Сюжет в привычном смысле здесь почти отсутствует: перед нами не одна судьба, а множество жизней, связанных одним и тем же местом — городом Вышеград и мостом через реку Дрина. Этот мост, построенный в XVI веке по приказу Мехмед-паши Соколовича, становится центром истории и одновременно точкой отсчёта для четырех столетий. Поколение за поколением расцветают и умирают в нерушимом соседстве с мостом.

Мост возвели в эпоху расцвета Османской империи как символ силы и власти. Уже тогда мост, еще толком не достроенный, как какой-то древний идол, требует жертв для успешного завершения строительства. И такие жертвы быстро находятся среди христианского населения, пытающегося саботировать строительные работы. Но пролитая кровь, внушившая нечеловеческий ужас современникам, со временем стала просто мифической байкой для потомков — первой, но далеко не последней легендой моста. 

А сам мост соединил очень противоречивый и разнородный балканский регион, где сосуществовали мусульмане, православные и католики. Каждая община держалась за привычные устои, но в подобном месте невозможно не оказаться в хитросплетении культур, заимствовании слов, привычек и предметов. Этого никогда не видно отдельному человеку, но авторский взгляд сверху, с позиции пролетающих поколений, рисует удивительную картину жизни вышеградцев.

С течением времени османская власть слабеет, постепенно вытесняясь австро-венгерской администрацией. К середине XIX века уже местные турки, поколениями жившие в регионе и даже ни разу не побывавшие собственно в Анатолии, чувствуют угрозу. Напряжение нарастает, и всё это проходит через судьбы людей, которые не выбирают историю, но вдруг оказываются внутри нее. 

Время в романе очень прихотливо движется. Фиксируясь на ком-то одном, Андрич на мгновение дает возможность проникнуться судьбой героя, но вот беспощадность истории гонит время вперед, и всякая доля человека — счастливая, печальная, жуткая — исчезает, засыпанная кладбищенской землей. Только мост продолжает стоять, а Дрина течь. На мосту влюбляются и умирают, клянутся, празднуют, тоскуют, обсуждают судьбы мира, плачут… В какой-то момент начинаешь воспринимать его не как объект, а как единственную устойчивую точку в мире, где всё остальное временно.

Финал романа связан с началом XX века и разрушением моста, символическим и буквальным. События, ведущие к Первой мировой войне, доходят и сюда, до маленького городка, который, казалось бы, находится на периферии истории. И люди, подхваченные судьбой, которая всегда непостижима и грандиозна, оказываются вдруг такими маленькими и незначительными.

Андрич — гуманист, и в его печальном взгляде на мир можно почерпнуть простую истину: делай, что должно, и будь, что будет. Мы не выбираем исторический отрезок, в котором живем, но мы можем отвечать за себя. Да, наши звонкие смешные имена люди никогда не вспомнят, как в песне ногу свело. Но прожить в согласии со своей совестью по силе каждому.

Это роман о том, что остается, когда всё остальное проходит. И о том, как странно и почти незаметно человеческие жизни вписываются в непрерывность.

📎 Для понимания контекста очень советую до Андрича прочесть книгу «Сомнамбулы», там много информации про ситуацию на Балканах в преддверии Первой мировой. Сейчас же планирую взяться за книгу «Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем Востоке» Юджина Рогана. Роман «Мост на Дрине» кажется мне метафорическим мостиком в моих исторических изысканиях.

#sormus_livre
#sormus_globalbookjourney12
Босния и Герцеговина 🇧🇦

📚 Друзья! За мной остаётся долг по чтению Боснии и Герцеговины в этом месяце (хотя точнее это Югославия, конечно), и я постепенно понемногу буду реанимировать канал. Проголосуйте, пожалуйста, пока что за страны апреля 🙏

Торикаэбая моногатари, или Путаница (XII век)

Есть книги, в которых сюжет кажется вторичным — как будто он нужен только для того, чтобы держать в напряжении, заигрывая с ожиданиями. «Путаница» оказалась для меня именно такой.

На уровне фабулы это история подмены: брат и сестра, дети знатного вельможи, с детства проявляют качества характера, противоположные своему биологическому полу. Отец без лишних размышлений начинает воспитывать мальчика как девочку, а девочку как мальчика. На случай будущих сложностей гениальный папа рассчитывает поместить гендерно сомнительных детей в монастырь. Но, так как перед нами не просто комедия переодеваний ради неловких шуток, а аристократический роман, быстро становится ясно, что речь тут идёт о придворных ограничениях и регламенте установленного порядка.

Перед нами доведенная до абсурда логика придворного мира эпохи Хэйан. Мира, в котором личность полностью определяется ролью: тем, как ты одет, как говоришь, кому пишешь стихи, кого посещаешь ночью. В таком пространстве подмена подсвечивает условность существования каждого высокородного японца.

В романе много повторов, смещений акцентов, постоянных недоговоренностей — всё это вместе создает ощущение, что реальность здесь вторична по отношению к формальности закрепленных социальных ролей. Для моногатари как жанра характерно развивать повествование не через события, а через эмоциональные переходы, и лирический сюжет «Путаницы» позволяет сполна поиграть на драматическом ощущении главных героев «не на своем месте».

Из-за спорного решения о воспитании система ломается, увлекая за собой всех персонажей и ставя их перед сложными внутренними дилеммами. Герои влюбляются, не зная, в кого именно. Желание оказывается направленным не на человека, а на его роль. В конце концов, в кого чаще всего влюбляются — в другого человека или в свои представления о нем? Я сейчас не буду измерять современной моралью логику любовных отношений в Средневековой Японии, но бразильский сериал вам гарантирован. Изящные пятистишия, посланные красавице в лунную ночь, создадут в книге больше сложностей, чем неправильный гендер.

Отдельно хочу отметить образы тела в романе. Тело здесь помеха, которую приходится обходить. Его нужно скрывать, подстраивать и игнорировать. Мне кажется, что самый очевидный способ указать на трудности в познании себя — это как раз устроить гендерную путаницу. Но неизвестный автор романа таким гиперболизированным приемом скорее всего хотел поярче высветить сложность постоянного соответствия придворной роли, отведенной тебе с самого рождения. Тебя встраивают в систему, не интересуясь твоими склонностями и желаниями, и немного лукавый древний японский писатель (я подозреваю, что скорее писательница) радикально меняет правила игры. Хотя бы на время, и хотя бы для вымышленных героев.

Формально роман возвращает порядок. Всё встает на свои места: маски сброшены, роли совпадают с телами, социальная гармония восстановлена. Но это восстановление кажется условным и не слишком сочетается с изначальными характерами героев.

«Путаница», будучи текстом столь отдаленным от меня в культурном плане и во времени, на удивление читается очень современно. Универсальной кажется проблема ощущения себя чуждым той социальной роли, в которую нас забросила слепая лотерея судьбы. Иногда я тоскую о том, что я не пастух в какой-нибудь древней горной деревне, спящий на траве под жарким солнцем.

Спасибо Ире за совет 🩷

#sormus_livre
#sormus_globalbookjourney12
Япония 🇯🇵

Сегодня птица села мне на руку
Она вернулась из длинного путешествия
Я слушал как бьётся её сердце
Ощущая запах неба
И облаков
И её крылья были такими же мягкими, как луговая трава

Жозеф-Антуан Д'Орнано

С весной, друзья, какой бы она ни была. Канал просыпается потихоньку, наконец что-то дочитывается, отзывы пишутся потихоньку.

Спасибо всем, кто здесь 🩷

Костас Тахцис, «Третий брак» (1962)

У Костаса Тахциса удивительная биография. Будучи афинянином в пятом поколении, в какой-то момент он покинул Грецию, чтобы путешествовать по свету. За время своего продолжительного отсутствия кем только Тахцис не работал: матросом на датском корабле, менеджером пианиста, помощником режиссера, грузчиком… Но все время странствий Костас хранил мечту о писательстве, причем он хотел не просто увековечить современную ему Грецию, но модернизировать греческую литературу в принципе, что в конце концов удалось.

Людям из стран с устоявшейся языковой традицией сложно понять, каково было грекам в середине прошлого столетия. Греческий язык распадался на два: кафаревусу и димотику. Кафаревуса имитировала древнегреческий, использовалась как язык официальных документов, образования и прессы. Греки жили как бы под тенью своего титанического культурного прошлого, и писатели не осмеливались нести простонародный язык, димотику, в большую литературу. Но димотика отражала живой современный нрав подлинной Греции, и в определенных кругах воспринимался как символ демократизации. Тахцис хотел сломать традицию и использовать димотику в прозе.

«Третий брак» — очень шумный и яркий разговорный роман, в центре которого две женщины сложной судьбы. Нина и кира-Экави («кира» на греческом — госпожа) дружат долгие годы, и через их практически непрекращающийся диалог мы видим все тяготы, выпавшие на долю Греции за первую половину двадцатого века. Только успели отгреметь войны с турками, как не за горами была совместная итало-немецкая оккупация Греции, после окончания которой началась Гражданская война. Если бы исторический фон был более ярким, то роман смахивал бы на одну из крупных семейных саг вроде «Будденброков». Но горе находится не во внешнем мире, а где-то между слов в эмоциональных беседах двух подруг. Мне даже тяжело называть их подругами, потому что они просто похожи на двух людей, сведенных судьбой.

Язык романа избыточный, героини гротескные, как и их реакции на происходящее. Иногда это до того эксцентрично, что читать не хочется — чего стоят только постоянные пожелания всего самого худшего от Нины к ее дочери, которую она, кажется, искренне ненавидит. Но, если позволить себе не осуждать главных героинь, каждая из которых не ангел, за их истерическими натурами можно рассмотреть много боли и возвышенного страдания. Это сознательный художественный ход автора, в котором он признается в послесловии к роману, ведь Тахцис писал не просто книгу, а современную гиларотрагедию.

Гиларотрагедия — древний жанр, буквально фарсовая трагедия, и знание об особенностях текста очень поможет смотреть на него иначе. Мне помогли и подсказки от самого автора, который не скрывал, что его героини — это мостик между вполне реальными образами, основанными на родственниках Костаса, и античными архетипами, таким как Гекуба и Андромаха. И сам роман пытается преобразовать литературу Древней Греции в новую форму, облечь в понятный живой язык.

У меня сложное отношение к прочитанному. Это виртуозный замысел, исполненный с не меньшим талантом, но героини и их отношение к жизни настолько не похожи на меня темпераментом, что я никак не могла проникнуться происходящим. Я смотрела на книгу как на великолепный текст сам по себе, больше восхищаясь структурой, а не сюжетом. Обаяние и сила тут явно есть, но, возможно, нужно было родиться в Греции, чтобы во всей полноте оценить новаторство Тахциса.

@izdatelstvoogi
#sormus_livre
#sormus_globalbookjourney12
Греция 🇬🇷

Опять в последний момент дочитываю книги из своего вызова, пока вы голосуете за март 📖

Друзья, этот месяц морально и физически потоптался на мне, а в такие моменты я всегда ухожу куда-то очень далеко в себя. Постепенно буду реанимировать канал и свою способность разговаривать с людьми, всем добра ☀️