Я — не супергерой. Совесть против обновки. Тень от нимба в раю не марает мне лоб (), но в отличье от прочей гитарной массовки я не умер, когда опрокинулся в гроб.

Я родился в Москве, до войны за три года в коммуналке убогой с уборной одной (). Вышел вроде из матери — не из народа, но зачем-то ему стал всеклассово свой. Я не видел войны (), жил тогда на Урале, детским слухом все ужасы фронта гребя. Те, кто выжил в окопах (), сквозь слёзы писали мне потом, что в стихах узнавали себя. Но до них страшный март 53-го года поразил восьмиклассника смертью вождя – первый раз на бумаге случилася ода () – он ещё был совсем не палач для меня ().

Не сидел. Но активно стремился, хоть тресни, совместить возраст ровно с количеством бед (). Так случилось, что татуировка () из песни первой выдала зрительский волчий билет. И потом одиночество волчее внятно чуял (), глядя в наполненный водкой стакан (). Но лихая пустила мотаться по театрам: зал буянил в ладоши не шквал – ураган.

Я Гефестом таганским выковывал славу, только молот с серпом и по мне настучал. Есть у власти такая лихая забава – запрещение тех, кто в безмолвьи кричал (). Не вместившись ни разу за жизнь в телевизор, я ведь Гамлетом глотку рвал: «Быть иль не быть?» (). И по зрительским нервам, аки по карнизу, не валясь в пропасть славы, учился бродить ().

Много больше, чем ямбо-хорейное слово, вся страна знала честную рожу мою: с Говорухиным мы уродили Жеглова (), а с Миттой – эфиопа в петровском строю ().
Я согласен был в жизни ходить и в колонне и в шеренге стоять лишь бы не в кандалах (), но сидеть на Олимпе властями взнесённым – не моё (жизнь живёт в настоящих горах) (). Мог играть для погонных людей на Лубянке и иметь почитателей прямо в ЦК. Кто ж мне в образ вшивал постоянные пьянки () под личиной чужой бунтаря-дурака?

Видел мир за пределами «В мире животных», а взамен видел Запад мир русских людей в песнях. Первым в Москве над небесным капотом я имел недоступность — звезду трёх лучей (). Я ругался с жандармом, пил с бесом в Париже (), импортировал третью оттуда жену, чтоб когда исходить на кровавую жижу, не от Эйфеля к горлу ей руку тянуть.

Я писал для друзей — не для денег и званий. И когда исполнял, мог бы петь, если б пел, только жилы мне шею надрывом вязали — в микрофон некастратом я глухо хрипел (). Я писал про коней (), города (), женщин (), Бога (), корабли (), власть (), любовь (), смерть (), тюрьму (), выбор (), знать (). Семиструнку я бешено пальцами трогал, чтобы струны души миллионов цеплять.

Я писал про поэтов, что цифрой убиты: 26, 33, 37 — наповал. Кто же знал, что рожденье и смерть станут квиты: в «25» и январь, и июль мне попал. Я убил сам себя, захлебнувшись в бутылке, по которой с Эвтерпою плавал у дна. Смерть всю жизнь собирает пороки в копилку. У меня был ещё: локти, вены, игла.

Ровно за год до смерти я в Узбекистане Богу душу отдал, но на пару минут. Он её повертел и решил, что не станет до поры забирать — всё же зрители ждут.

Они хлопали мне в олимпийское лето (), у Таганки стояла безмолвно Москва, над толпою актёра несли и поэта, чтоб вознёсся над нею в свои 42.

Я не супергерой, не спаситель же мира. Просто автор скульптуры с народной тропой. В бронзе льёте вы зря неживого кумира. Я Владимир Высоцкий. А значит — живой!

#стишоньки

@madsecurity