Шаровая молния делает вид, что она директор музея. Мы носимся по шести этажам на ногах, лифтах и каталке — лёжа можно ездить между перекрытиями, глядя на экспонаты внутри зауженного пространства.

Нагнетаемый воздух вздыбливает ткань в зале 1917 года — народное бурление, когда низы уже хотят, а скоро и смогут.

Хулиганыдожники троллят: «Ленин жив» настолько, что в 1946 году посещает Багдад.

Советский быт не унылует глаза привычными стеллажами — он врывается принесёнными жителями Красноярска шкафами, которые можно открывать. Духи нюхать, книги листать, ёлочные игрушки трогать. Конец коммунальной квартиры — дверь в светлое будущее, за которой стоит тот, кто лежит. Пока вы смотрите в глазок, он кричит «пустите меня». Невозможно не смеяться.

Войны жестокореалистично осмысленны теми, кто их близи не видел, потому вход — цинковые панели, Афганское ущелье — русские крики под стрёкот вертолёта и автоматных очередей. Только у Чеченской приличествующее скорбное обрамление фотографий с диодными свечками.

Достать сердце и потрогать — оно трогает нанесённой фотографией самых близких у солдата. В зале, где сняты ветераны в домашнем, кажется, специально распыляют соринки, которые попадают в глаз.

Плох тот музей, который не мечтает стать Эрмитажем, поэтому «чтобы обойти все залы, надо 7 лет» превращается здесь в «чтобы посмотреть 25000 красноярцев, погибших на войне, надо 7 дней».

Темникова в светлом толкает тяжёлый круг: «Дети любят собираться здесь, чтоб посмотреть на реквизит франшизы «Пила» скульптуры разных профессий».

В зале «Сны Сибири» совы враждебные веют над нами. Тут стоит тележка из супермаркета с пластиковыми бутылками. Пока я пытаюсь осмыслить, что хотет сказать современное искусство, подходит рабочий в спецовке и увозит её.

Будете в Красноярске, обязательно сходите в музей «Площадь мира». Свобода живёт тут надписью на фасаде и экспозиций внутри.

@madsecurity