Эта история больше всего поразила меня при первой поездке. Потому что когда кругом кричат, рвут, стреляют и достают кишки наружу, всё в целом понятно. Сначала страшно. Потом страшно и привычно. Война — это ад, не босховский вовсе, а забулдыжного советского прапорщика, в берцах спрыгнувшего с брони в грязь, в которой жирной да ржавой вязнут лошади по стремена.

Мы встретились с женщиной в бильярдной, то есть абсолютно в миру — не на войне. Слёзы она все выплакала. Потому говорила спокойно. Оттого ещё более жутко.

В блиндаж, где сидел её сын-поисковик, попало что-то РСЗОшное. От него остались шеврон (того самого поискового отряда) и скелетированные останки. Потом я сузил их до «кость». Получилось «мать и кость».

С этой костью она не могла поехать в генетическую лабораторию в своей стране — сепаратистов не жаловали. И в генетическую лабораторию в другой стране — не своих граждан не принимали.

Материнское сердце до последнего надеялось, что кости — не от сына. А мозг её понимал, что вариантов очень мало.

Так она и жила, неспособная упокоиться.