Машина удаленного перечитывания

#горалик Читаю книгу Линор Горалик "Исход-22" о "военной" эмиграции, для обзора (да, я, как тот алкоголик, завязала с критикой, чтобы не отвлекаться от диссертации, но не сдержалась).
И думаю: а ведь я вот, как оказалось, габитуально (не политически) имею очень мало общего с теми, о ком там идет речь (хотя прошла примерно тот же путь, до определенной точки).

....Как выяснилось, я так и не научилась любить "бренды", и быстро разучилась говорить на "московском". (Про "юникло" я, например, узнала из постов о зимних протестах, которые всем рекомендовали пододеть пуховик Юникло, чтобы не замерзнуть). Наверное, и не умела никогда. Всегда приспосабливалась к имеющимся бытовым нехваткам и дефицитам и "ела чего дают". Дают латте - пью и радуюсь, а дают боц - пью и радуюсь. И то и другое - кофе.

...То есть изображенное там - это точный и мастерски сделанный снимок трагедии...Но спустя 4 года видно, что из того, что ощущалось, как потеря, было и правда потерей, на уровне глубинных, экзистенциальных вещей, а что - было чистым эффектом отмены, эффектом погружения в среду, где не работали привычные и необходимые способы "позиционирования себя". С этим оказалось довольно легко справиться. Ну, ты посылаешь сигналы, ну, они не считываются. В конце-концов встраиваешься, меняешь систему коммуникации, привыкаешь к своей семантической нейтральности...(И нет, идея "обнуления до базовых настроек" этого процесса все же не описывает). А вот с более глубокими вещами справиться так и не выйдет, похоже.
Все оказалось немного не тем и не так, как казалось это тогда (что, впрочем, ожидаемо и даже банально).
И уж точно не работают сопоставления с предыдущими волнами эмиграции. Ни белая эмиграция, ни философский пароход к делу отношения не имеют...
Но читать и сравнивать "было-стало" очень интересно.

#Арендт : немного мыслей
В Бар-Илансклм университете, где я пишу новую диссертацию, я должна прослушать некоторое количество курсов. В этом семестре я слушаю курс по английски, посвященный книге Ханны Арендт "Эйхман в Иерусалиме" и проблеме того, что же такое exactly антисемитизм. Я должна написать эссе о том, как я понииаю антисемитизм, и поэтому перечитываю книгу Арендт. Ясно, что, читая, я не могу избежать экстраполяций. В частности, интересен концепт "уменьшения зла" в описании поведения не только немецких функционеров, но и искренняя вера в это представителей юденрата, который спараллеливается, с одной стороны, с печальными современными аналогиями,а с другой - с кейсами сталинских времен. Действуя как бы против системы через поиск лазеек в ней, слабых мест, те, кто действует так, утверждает систему, натурализует заложенные в ней принципы убийства. Но при этом есть еще огромная разница между "окончательным решением" и сталинской репрессивной машиной, направленной на истребление "инакомыслящих", или тех, кто произвольно был объявлен таковыми. В первом случае репрессивная система конструирует себе четко отграниченный объект, во втором - действует "безобъектно", объект собирается в момент попадания в машину репрессий. Что из этого, из этой разницы вытекает? Видимо,разные критерии, которыми нужно оценивать и судить акторов таких систем. И, видимо,именно неучет этой разницы делает такими двусмысленными современные кейсы.

Александр Моцар. ‘На войне выживают кактусы». Жанр военных дневниковых хроник сейчас распространен. Сначала были стихи. Теперь наступило время того, что Лидия Гинзбург называет «промежуточной литературой». Сейчас время литературы, фиксирующей непосредственный, «сырой»опыт. Принято называть этот опыт «травматическим». Слово «травматический» обрело статус стертого, устойчивого определения. Если опыт - он «травматический». Кажется, так мы не сможем сделать с текстами опыта главного - прочесть их в режиме опыта, для которого нет (и, видимо, не может быть) формы его эстетизации, олитературивания. И даже внятных, подручных слов. Кажется, текст Моцара - одного из интереснейших писателей Украины - он об этом. Цитата: «Молчать можно, даже оживленно разговаривая.
Это не лицемерие, но понимание того, что зло непроницаемо,
а значит нежизнеспособно». Этот текст написан из интенции литературы, которую принято называть «сложной», «интеллектуальной». Автор остается собой и пытается говорить о происходящем на языке, привычном и соприродном - на языке культуры. И видит, как эти попытки разбиваются о реальность, бессмысленную, абсурдную, направляемую силами слепого и абсолютного зла. Оно- банально (в глубоком, арендтовском смысле). И резистентно к любой попытке языка.

Но зато теперь я читаю Данишевского. «Дамоклово техно». Как все тексты автора, тут все очень сложно. В текстах Данишевского есть какая-то необходимая им избыточность, будто он не выбирает оптимальный материал, отказывается от выстраивания некоторой «линии», «истории», а дает воплотиться всем подряд возможным мирам. Они накладываются друг на друга и иногда аннигилируют…Интересно написать текст, в котором Динишевский и Пророков будут соположены, сопоставлены…Черкнув этот текст, иду читать дальше….

Гриша Пророков. «Ничто, кроме сердца». Автофикшн (канон жанра сложился, но жанр пока еще не автоматизировался, может поворачиваться все новыми и новыми сторонами). Эта книга буквально исследует то, как человек в условиях - вот этих вот, когда бОльшая часть коммуникации осуществляемся удаленно, или когда он не стабилен в нестабильном мире, и война заставляет его перемещаться, все дальше и дальше, когда несвобода и свобода, добровольность и вынужденность становятся нераздельны и неслиянны, как и вообще две любые стороны любого этического выбора (позволю себе такое обобщение) - так вот, Пророков исследует, как в этих условиях возможна любовь. Цитата: "Есть такая модель поведения у мужчин — быть обиженными мудаками, которые считают, что им все должны. «Она посылала мне смешанные сигналы, я думал, что у нас что-то будет! Вот сука!», «Это было свидание, я купил ей ужин, но она
мне не дала, какого черта?», «Мы переписывались несколько недель, но для нее это было просто дружеское общение? Я чувствую себя обманутым!»
В совсем запущенных случаях доходит до токсичной
агрессии или вообще физического насилия.
Я был сверхвнимателен к такому в себе — ко всем гете-
ро-паттернам, которые у меня могли включаться. Я очень
боялся быть таким человеком. Нельзя ничего требовать от
людей — особенно если ты просто неправильно считал их
поведение. Но с другой стороны, другая крайность мне тоже не нравилась. Другая крайность — это мир, где люди ничего друг другу не должны. Где мы просто случайные прохожие в жизнях друг друга, способные в любой момент оборвать любые связи, исчезнуть, сделать вид, что ничего не было». Я долго и мучительно задавала себе те же вопросы. И, кажется, ответ в том, что чувства как ничто другое способны противостоять любым утопиям. Они синтетичны, телесны, реальны. Их невозможно рационализировать до конца. Поэтому - только практический смысл. Ответом на многие современные вопросы будет слово «такт». Но есть ли хорошая теория такта? Кстати, не потому ли в работе «Марксизм и философия языка», написанной в 1920-е "турбулентные" годы Волошинов рассуждал о «речевой тактичности», как о способности понимать смысл, который всегда только между людьми, а не вне общения, например, в предустановленной теории»?

Вчера по работе читала книгу Аси Волошиной Crime. Одна из тех книг, которая и есть попытка не закрывать глаза, не смотреть сквозь размывающий фильтр. Это больно. Язык этой книги - боль. Но еще - одно из точнейших описаний этического парадокса (уже почти сглаженного последующими событиями), перед которым оказались антивоенные русские, боль которых, протест которых автоматически становились (или казались) аппроприацией чужих страданий, а выражение этой боли приравнивалось к попытке уйти от отвестственности и снять с себя вину. В конце этой книги - два финала. Героиня, уехавшая в эмиграцию, возвращается в Россию и садится в тюрьму. Это один. А второй- героиня становится зетницей. Оба показаны как фальшивые и невозможные реакции на то,что происходит с героиней в соцсетевом дискурсе, на то, чего требуют от нее ее собеседники. Думаю, невозможность, неизбывность, с которой сталктвается героиня, порождена именно тем, что война существует как событие и как сетевое событие. Когда событие оказывается сетевым, любая внутренняя реакция на него, любая необходимая попытка формулирования себя относительно него, выходит на границы человека, становится особого рода поступком,речью-для-другого. В этой позиции покаяние, например, превращается в демонстрацию лояльности и попытку легитимации себя, некоторого встраивания. И так со всем. Но ведь говорит при этом человек из своего страха, одиночества, боли. А отвечают ему уже из сетевой социальности, из того,чем становятся его слова. И этот дисторшн усиливает трагедию. Читаешь Crime, и как будтт видишь, как героиня бьется головой о стену, о невозможность сказать и невозможность не сказать - о войне,преступлениии смерти. Два года назад я бы спать не смогла после этой книги. А теперь реакции мои притупились. Боюсь, я видела в небе слишком много бомб. И это - еще один аргумент ненавидеть любую войну.

Читаю про Нон-фикшн. Отмечаю с горечью и болью такую вещь: мир перевернулся, в мире творится ад. Этот ад очевидно затрагивает и всю книжную сферу. Об этом говорят и пишут. Но реакции людей оказываются устойчивы и неизменны. В начале этого всего сформировались своего рода эмоциональные фреймы вокруг события: "ура, нонфикшн", "тут же ВСЕ", "я купила книги на нонфикшн (восторг, восторг, восторг)", "я показываю свои стопочки книг в соцсетях". Правда, раньше были еще описания дискуссий, проводисых на выставке, их анализ, споры о сказаном. Еще раньше - они носили вполне академических характер, когда Нонфикшн был для и про интеллектуалов. Потом интеллектуалов незаметно подменили участники книжной индустрии, дискуссии все больше приобретали характер "продающих мероприятий", а настоящие интеллектуальные споры (и издательства) оказались вытеснены в специальную выгородку. Но радость коллективного бурления стала только сильней. Но вот сейчас, кажется, доминирует именно эта вот остаточная радость, подменяющая анализ и описание реального события. Как в блогерских рецензиях читательская эмоция и апелляция к механизмам коллективной читательской идентификации доминирует над анализом и рефлексией. Как фрейм "поездка, которая меня вдохновила" теперь из европейских поездок перенесен на поездки в другую сторону, часто вынужденные (нужно же куда-то ЕЗДИТЬ и писать об этом). Но, с другой стороны, жизнь с открытыми глазами и прямой взгляд на следы происходящего ужаса в общей повседневности- вещь невозможная на длительном отрезке. И я, живя в Израиле, это отлично понимаю... Хочеися всех обнять, хочется быть на Нонфикшн и скупить там оставшихся честных книг, изданных честными издателями. Не для восторга. Для тихого чтения и оплакивания того, чему уже никогда не быть.

Тексты Александра Альтшулера - да, того самого, который так и остается для многих "другаронзона"- это интереснейшее явление постандеграундной литературы. Я сейчас изучаю их, чтобы написать статью об Альтшулере, в которой не будет Аронзона, а будет (наконец) только сам Альтшулер. Его поэтика как чать его "личностного проекта" строилась на ускользании, уходе, дополнительности, несбываемости и невозможности. И была радикальным экспериментом с самой областью письма, особого рода практикой. Но этот эксперимент закончился плохо для экспериментатора, уведя его в тень, выставив перед ним щит незаментности. Буду писать о его уникальном, "ноуменальном" письме, в противополножность письму феноменальному таких его срвременникрв, как, например, Левкин....

Собственно, следующим шагом будет - написание релятивной истории литературы, из становления канона, из точки становления ее нарративов, где ценность "собирается" в каждой точке рассказа, и тогда все в равной степени оказывается важным - и малейший пенсионерский кружок, и домашний салон, выпестовший будущих классиков, и любой географическтй пункт, где люди пишут и считают что-то литературой....

Вчера, читая письма Риты Пуришинской Аронзону, я думала свою любимую (банальную, как все мои мысли) мысль о том, как разнятся литературные карты в зависимости от выбранного типа "проекции", от способа смотреть. Ну или - от места формирования нарратива. Вот, она цитирует Евтушенко (конец 50-х, он в роли "молодой поэт", но уже известен) и пишет "вот смотри как этот парень пишет о любви". Тон ее примерно такой же, каким она пишет о Бродском, чуть позже. Бродский в это время сблизился с Аронзоном, тусуется у них дома. То есть он пока не "Бродский", а один из поэтов круга для нее. А Евтушенко - в некотором потенциальном возможном поле сближения или приближения. Взгляд Пуришинской - домашний , "близкий" (хочется найти более точное слово для этого типа взаимодействия, взгляда, но не поймаю никак). И в то же время - формующий, наделяющий, оценивающий с точки зрения литературного будущего. Бахтин, наверное, назвал бы его "эстетизирующим". Но это и канонизирующий взгляд. Взгляд из "малого канона", отвергающего "большой" (властный) канон. Кружковый взгляд.
Мысль, повторяю, банальна. Пишу сюда исключительно чтобы поговорить с собой (ибо больше особо не с кем)...

Кажется, и литературная ностальгия с ее гештальтами и речевыми паттернами, набоковскими и прустовскими нотами не то чтобы себя изжила, но просто бессильна породить требуемые приятно-щекочущие чувства - сликом сильные источники боли работают в настоящем. Читаю, и больше не плыву по этому течению, не возвращаюсь к себе...

Когда все закончится и будут объявлены результаты отбора - имена авторов будут названы (ну, за некоторыми исключениями, конечно).

Ума не прихожу, отчего от меня отписались 5 человек после моих читательских заметок. Было бы здорово, если бы отписавшиеся все же как-то мотивировали. А то поди угадай. А я продолжу. Меня всегда смущал определенный тип прозы. Слишком жестоко-неопосредованно относящийся к жизни. Писатель, в сущности, фигура глубоко неестественная, чей процесс письма всегда опосредован (предварен, вернее) самим писательством. Той особой - просвещенной - оптикой, без которой оно не мыслится, рефлексивной, исходящей из презумпции внутреннего человека. Как бы дальше ни развивалась авторская стратегия, как бы ни вуалировала себя практика письма, она - медиум, без которого написанный мир невозможен. А вот когда пишут так, будто ни письма, ни его пресуппозиций не существует - это создает эффект легкого вертиго. Как правило, это изображение грубой «голой жизни» в тексте. Наткнулась на достаточно сильный вот такой «отталкивающий» текст, где герои ведут себя словно животные, к миру которых у автора нет доступа. Но - и это убедительно, глубоко показано - таково уж общество. Оно отчуждает человека от самого себя и от других. Тяжелый, безнадежный текст. Предваренный цитатой из Маркса - той самой, об отчуждении. Но этот текст - не иллюстрация к теории. Скорее, органичная, сильная реконструкция теоретических интуиций. Анализ того, как работает отчуждение здесь и теперь. К слову, абсолютно несоветски написанный. И я не смогу подробно написать о нем, потому что - это значит пойти по грани этического. Вряд ли он будет отмечен, но кто знает…

Удивительный во многих отношениях опыт преподавания детям-«эритажникам» (носителям русского языка, родившимся в Израиле) текстов русской литературы. У них другие читательские настройки. Например, паттерны переживания времен года, погоды, пейзажа. Пробую с этим работать.

Словом, литература с так называемой "жизнью", с ее рвущимся, неостановиммым и нелогичным,и в то же время слишком очевидным сюжетом пока не справляется чаще всего. Не успевает. Точнее- избегает. Литературность, сделанность - форма такого избегания, укрощения, часто и - бриколажа, укрощения речью противоречий, с которыми ничего нельзя сделать. Только проконстатировать.

А вот еще: крепкий текст про то, как один мужик, большой ходок, к слову сказать, работающий в нефтяной отрасли, внезапно почувствовал тошноту и отвращение к людям... Наверное, так работает логика брикрлажа (метафора, лежащая в основе сюжета, должна магически снять пронизывающие действительность противоречия). Сартр, такой Сартр..

Значицца, продолжаю отборочное чтение. Что-то эскапистское происходит с авторами. Реальность, видимо, настолько...эээ..трудна, что проще сначала героя убить на войне (причем разом и ближневосточной, и российско-украинской), а потом, когда он окажеься в раю/аду (одно и то же), с помощью тамошнего привратника долго ему объяснять, что ж такое произошло...Впрочем, психушка ничем не хуже...Есть,правда, и мистические сюжеты, что твой Булгаков...Думаю, это тоже эскапизм своего рода. Но в целом видно растерянное замирание перед реальностью. Вроде б она такова, что писать надо то ли "Жизнь и судьбу", то ли "Войну и мир", но - невозможно...век не тот, и тканьжизни заплетена иначе...

Вчера преподавала русский язык в своей израильской школе ребятам из русскоязычных семей, родившимся в Израиле. Тема была - внешность человека и его характер. Поскольку программа предполагает экскурсы в культуру и литературу, я взяла классическое описание из "Героя нашего времени". Просто как пример. Но надо было объяснить, о ком речь. Ну, думаю, как объяснить... Представьте, говорю, себе боевого офицера-резервиста, который вернулся в родной Тель-Авив, надел свои модные шмотки и пошел зависать на Дизенгоф.. такой тельавивский, богемный при этом человек... Сложный такой, со сложным характером...Ну вот, что-то вроде этого... Поняли. И потом я подумала, что если для нас в свое время вся военная часть "Героя нашего времени" была, в целом, абстракцией, то из сегодняшнего Израиля все это читается как документальный текст. А главной новеллой становится "Фаталист". Я, конечно, дальше этого отрывка с учениками ничего читать не буду, просто рассуждаю...

Опять читаю много новой прозы как эксперт известной премии. Поскольку до истечения полномочий я не могу высказываться о текстах, которые читаю, то писать тут буду как бы о самом процессе чтения. Итак: я читаю роман, написанный автором столь молодым, что я начинаю чувствовать литературную старость. Это когда ты уже не понимаешь, что перед тобой: плохая проза или новый язык, на ощущение которого у тебя уже нет органа. Похоже на "Город Н" и на "Циников". Но это другая похожесть на Добычина, чем у Данилова. Это как если бы автор был роботом, и все, чем он говорит и чувствует, было у него протезами.

Для одного текста решила перечитать книжку Зыгаря. Ситуацмя "нового самиздата" создает такие контеесиы вокруг книг, что они оказываются окружены неким "эмоциональным пузырем". Их уже невозможно почти читать критически и спокойно - как книги в обычной ситуации.В нынешней раскладке критика- вообще область проседающая. Роль критики - внутрилитературный диалог, а раз так - то в ситуации зпретов, преследований, пресса он невозможен "по сущесиву", поскольку существом становится проблема существования текста, а не то, что в нем написано.
Но это я отвлеклась. Так вот: у Зыгаря выходит, что протест - это скорее производная от внутрикремлевской "шахматной партии". Де факто он лишен политической субъектности в выстраиваемом им нарративе. Как, впрочем,лишен ее и главный герой, чьи действия - это только рефлекс от страха перед "цветными революциями" и "внешним управшением". И если о втором можно сеоьезно подумать (но может быть, это лишь эффект от "ноуменальности" такого типа власти), то первое, все же, неверно.