Он понял, о чем она. О заданиях, которые снова разведут их по разным концам света. О приказах, способных перечеркнуть любые планы. О том, что утром им, возможно, придется снова надеть свои маски и сделать вид, будто эта ночь была всего лишь короткой передышкой между двумя миссиями.

— Знаю, — ответил Баки.

— И все равно остаешься?

Он провел большим пальцем по ее щеке.

— Я уже здесь, Нат.

В этих трех словах оказалось больше, чем в любых обещаниях, которые они могли бы дать друг другу. Он не обещал, что прошлое перестанет их преследовать. Не говорил, что сможет защитить ее от всего на свете или что завтра их жизнь станет проще. Баки слишком хорошо знал цену обещаниям, данным в мире, где все меняется в одно мгновение.

Он просто остался. И, кажется, именно этого Наташе не хватало больше всего.

Она снова притянула его к себе, на этот раз без тени насмешки. Его прикосновения были осторожными, почти непривычно бережными, словно за внешней уверенностью скрывался страх ненароком разрушить то немногое, что они наконец позволили себе построить. Наташа отвечала ему той же тихой искренностью, постепенно отпуская напряжение, которое годами держало ее в постоянной готовности к удару.

За окном продолжал жить город. Где-то гудели машины, мигали светофоры, люди спешили по своим делам, не подозревая, что в одной из неприметных квартир двое солдат, привыкших выживать в одиночку, пытались научиться чему-то гораздо более сложному, чем бой.

Доверять. Позволять себе быть рядом. Не искать подвоха в каждом жесте и не ждать, что всякое хорошее обязательно закончится потерей.

Вскоре мир за пределами комнаты перестал иметь значение. Остались приглушенный свет, тепло чужих рук и редкая возможность не объяснять собственные чувства, не оправдывать их и не пытаться заглушить привычной иронией. Их близость была не столько попыткой забыть прошлое, сколько негласным признанием: оно никуда не исчезнет, но теперь им необязательно справляться с ним поодиночке.

Когда за окном неон вывески сменил очередной цвет, они уже не замечали этого. Время словно утратило привычную власть, растянувшись между поцелуями, тихими словами и долгими паузами, в которых не требовалось ничего говорить.

Баки держал Наташу так, будто наконец понял, что сила не всегда заключается в способности удержать мир от разрушения. Иногда она заключалась в том, чтобы позволить другому человеку увидеть собственную усталость — и не оттолкнуть его, когда тот протянет руку.

А Наташа, которая всю жизнь привыкла рассчитывать только на себя, впервые за долгое время позволила себе не контролировать каждую секунду. Она больше не пыталась предугадать, что произойдет завтра, не искала скрытого смысла в его словах и не готовила заранее ответ на неизбежный вопрос о том, что будет дальше.

Сегодня ей было достаточно того, что он здесь.

И что она тоже здесь — не Черная Вдова, не оружие, не имя в очередном секретном досье, а просто Наташа.

Позднее, когда напряжение наконец уступило место усталости, квартира погрузилась в почти полную тишину. Где-то в глубине здания глухо хлопнула дверь, за окном проехала машина, а в соседнем помещении едва слышно потрескивала старая лампа.

Баки лежал рядом с Наташей, осторожно перебирая пальцами ее рыжие пряди. Его металлическая рука покоилась у нее на спине — непривычно мягко и бережно, словно даже он сам постепенно переставал воспринимать ее исключительно как напоминание о потерянных годах.

Наташа устроилась ближе, положив голову ему на плечо. Она слышала, как постепенно выравнивается его дыхание, и чувствовала под щекой размеренное биение сердца. Этот звук был удивительно простым, почти обыденным, но в нем заключалось нечто, чего им обоим слишком долго не хватало: уверенность, что хотя бы в эту минуту никто не исчезнет, не предаст, не превратится в чужого человека.

— Ты ведь понимаешь, что завтра я снова буду над тобой издеваться? — негромко спросила она, не поднимая головы.

Баки усмехнулся.

— Я рассчитываю на это.

— И не станешь жаловаться?