Язык «Заводного апельсина», которого никогда не существовало

Первые страницы «Заводного апельсина» могут вызывать довольно странное ощущение: вроде читаешь текст на знакомом языке, но часть слов постоянно ускользает. Герои называют друзей droog, глаза — glazzies, лицо — litso, человека — veck, маленькое — malenky, а молоко превращается в moloko. Автор почти ничего не объясняет и не даёт читателю словарь перед началом главы. Значения приходится угадывать по контексту, постепенно привыкая к речи героев.

Этот язык называется надсат. Энтони Бёрджесс придумал его специально для романа, опубликованного в 1962 году. Само название связано с русским окончанием «-надцать» в числительных от одиннадцати до девятнадцати: надсат должен был звучать как язык подростков. В его основе смешались английский, русские слова, кокни, уголовный жаргон, архаизмы и другие элементы, но именно русский заметнее всего. Droog легко узнаётся как «друг», glazzies — как «глаза», litso — как «лицо», devotchka — как «девочка». Некоторые слова Бёрджесс менял сильнее, чтобы они естественнее звучали внутри английской речи.

Один из самых удачных примеров — horrorshow. Англоязычный читатель видит в нём сочетание horror show, буквально «шоу ужасов». В надсате оно означает «хорошо». Русское слово прошло через английское ухо, изменило написание и стало выглядеть так, будто всегда принадлежало другому языку. Для русского читателя происхождение почти очевидно, а для английского это уже самостоятельное слово с совершенно неожиданным значением.

Перед Бёрджессом стояла вполне практическая задача. Алекс и его компания должны были говорить на подростковом жаргоне будущего. Если бы автор использовал настоящий британский сленг начала 1960-х, роман начал бы стареть почти сразу после публикации. Молодёжная речь меняется слишком быстро: выражение, которое сегодня звучит дерзко и современно, через двадцать лет может казаться смешным или вообще непонятным.

Придуманный язык решил эту проблему. Надсат не принадлежал никакой реальной подростковой группе, поэтому ему было сложнее устареть. Русский материал появился в романе после того, как Бёрджесс начал изучать язык перед поездкой в Ленинград в 1961 году. Он выписывал слова, занимался по учебникам, слушал произношение и постепенно собрал словарь, из которого выросла речь Алекса.

В начале книги надсат мешает чтению. Приходится останавливаться, вспоминать уже встречавшиеся слова и догадываться о значении новых. Через несколько десятков страниц происходит почти незаметная перемена: читатель перестаёт переводить.

Человек, который никогда не учил русский, к концу романа фактически усваивает небольшой набор русских корней. Бёрджесс рассчитывал именно на такой эффект: язык должен был осваиваться не через объяснения и списки слов, а через постоянное повторение в понятном контексте. Читатель учится надсату примерно так же, как ребёнок учится родной речи — сначала ничего не понимает, потом начинает узнавать отдельные элементы, а в какой-то момент просто перестаёт замечать, что когда-то они были чужими.

Это важно ещё и для самого содержания романа. Алекс рассказывает о жестокости тем же языком, которым говорит о музыке, еде, друзьях и обычных развлечениях. Незнакомые слова сначала создают дистанцию: смысл происходящего понятен, но часть грубости словно прикрыта чужой лексикой. Tolchock или britva воспринимаются почти как элементы фантастического мира.

Постепенно эта дистанция исчезает. Читатель осваивает надсат и начинает понимать речь Алекса почти без усилий. Вместе со словарём становится привычнее и сам способ, которым герой описывает происходящее. Язык перестаёт защищать от содержания текста и начинает, наоборот, втягивать в него.


Прошло больше шестидесяти лет, а droog, viddy и horrorshow по-прежнему узнают читатели «Заводного апельсина». Бёрджесс хотел избежать жаргона, который состарится вместе со своей эпохой, и в итоге придумал язык, переживший саму эпоху, для которой был создан.

Логос

#литература #эхо_книги