рыба текста

Продолжаем блиц-опрос, посвященный появлению книг наших российских авторов в сервисе Яндекс Книги.

Сегодня поговорили с Ольгой Аристовой, написавшей роман «Раз, два, три — замри».

О чем стоит знать читателю прежде, чем он откроет вашу книгу?

Это серия эпизодов из жизни обычных девчонок, которых проще осудить, чем полюбить. И хотя первая реакция на истории девочек может быть «ну нет, с нормальными/хорошими девочками такого не происходит», я прошу каждую читательн_ицу не дать этой мысли угнездиться в голове, и вместо этого поискать в сердце нежность. Ведь девочкам во все времена ее ужасно недодают

Рекомендует:

Роман «Шмель» Ани Гетьман.

Это удивительная книга, где фоновая тревога становится катализатором меткой, хлесткой образности. Кроме того, как мне кажется, Аня в этом романе очень точно схватила то повышенное внутреннее напряжение, которое мы как общество еще не скоро отрефлексируем

А еще мы провели читку в Дилижане и вообще какие-то невероятные умницы с моими девами из лабы ❤️

Последние два года часто ловлю звоночки кризиса среднего возраста - кто я? Чего я добилась? Кем я стану, когда вырасту?

Но вот вечер субботы, я ем арбуз ложкой и читаю Мадину Тлостанову, а вчера с друзьями смотрели по зуму конференцию в память Фуко. Не знаю, куда меня все эти чтения приведут, но верю, что это будет интересное место.

Только что увидела пост в закрытом канале одной из участниц лаборатории «Повсюду женщины». Пост вышел давно, но хорошо лег на мои размышления, как много ценного и глубокого принесли в мою жизнь женщины в последние 4-5 лет. Мне казалось, что вынужденный переезд в Москву, а потом вынужденная эмиграция в Армению отобрали у меня всё, что было несущей конструкцией: мои проекты, мою репутацию, мою финансовую стабильность и уверенность в завтрашнем дне. И вот в 22м году, когда привычный мир рухнул, я решила начать работать только с женщинами и для женщин. И недавно задумалась, что это было лучшим решением в жизни. Чувствую много любви и желания вкладываться. И не терять связь с этими прекрасными женщинами ❤️

Обещала вам свой текст, а несу чужой (но гораздо более крутой!)

Дорогие и любимые медиа Гласная опубликовали рассказ моей талантливой лаборантки Киры Варзиевой «Мама не знает, что умерла» − жизненный, меткий, злой и совершенно потрясающе написанный. О том, как мужской мир не отпускает женщину даже после смерти. О внутренней мизогинии. И о том, что выход из патриархальных рамок у женщины часто всего один.

🌟 Вот ссылка на публикацию, очень жду ваши отзывы − мне\нам на лабе «Повсюду женщины» это очень важно

А еще я наконец-то начала работу над зином с рассказами остальных участниц лаборатории, так что вообще не знаю, где найду время на письмо в ближайшие два месяца, но я обещала вам главу, я ее пришлю (но чуть позже).

Дорогие друзья, вопрос: а вы бы хотели прочитать небольшую главу про Юлю и Катю, которая не вошла и не могла войти в книгу? Да и что уж там, жила она только у меня в голове, но вот в начале этого июля я ее написала. Потом, правда, на мне как обычно потопталась жизнь, я решила уйти в кортизоловое небытие и забить на доработку этой мини-главки. Но вдруг вам интересно. Вдруг.

Попался на глаза бесплатный сайт для письма vomit draft, пока изучаю, но выглядит привлекательно: есть режим просто для письма, есть режим для написания сценариев. И есть возможность сделать карту сцен и твистов.

Я подобными ресурсами пользуюсь редко, но очень подкупает приятный цвет страницы и отсутствие отвлекающего шума. Мне долгое время было сложно писать в гуглдоках (как все нормальные люди) как раз из-за шума − мне становилось плохо от бесконечных подчеркиваний в тексте и исправлений, все желание писать тут же падало. Я пишу черновик, окей? Можно мне не все запятые идеально ставить.

Одно время много писала в телеграфе, как раз из-за снежной-чистой страницы без всех лишних функций. Но телеграф нестабильный, у него бывают внезапные обновления, которые перезагружают страницу, сбрасывая весь твой прогресс. Я так потеряла пару текстов. И через боль приучила себя работать в гугл-доках.

Что в vomit draft настораживает − он бесплатный. Это значит, что он или скоро станет платным, или закроется. Я однажды писала год в одном подобном сайте, сделанном какими-то студентами. Там были классные функции: разбивка проекта на главы, карточки для персонажей и лора. И кнопка, которая скрывала все функции, оставляя тебя наедине с чистым листом (кого-то чистый лист пугает, а я обожаю, когда передо мной пустое пространство). А потом проект закрылся, отправив в небытие все мои наработки. Было неприятно.

Еще я сегодня прочитала у Оруэлла в «1984» очень точное описание альпийского развода. Удивилась, но не сильно.

Мироздание внезапно подкинуло мне мем в тему. Делюсь:

Чем мужской мир пугают матери? Беременным телом, которое еще более Другое. Властью − мать может слепить из ребенка кого угодно, даже серийного убийцу, говорит патриархат. Сейди Дойл пишут, что миф о кастрирующей матери-тиранше, воспитывающей маньяка («Психо», «Мертвая зона») берет начало в истории реальной семьи Гейнов. Про мать печально прославившегося Эда Гейна было известно, что та была очень набожной, и именно эту черту биографы Гейнов раздули до таких масштабов, что она стала прообразом безумной матери с библией в одной руке и с тесаком в другой из кинговской «Кэрри». Писали, что Августа Гейн так шпыняла и третировала сыновей, что у Эда не было и шанса вырасти нормальным человеком. Но что примерно все мужчины упускают в этой истории, пишут Дойл, так это отца Эда Гейна − Джорджа, который жестоко избивал и жену и детей. Потому что в мужском насилии, как мы понимаем, нет ничего экстраординарного.

Я назвала выше пару давних произведений, но миф о матери, рождающей чудовищ, так силен, что до сих пор встречается в масскультуре. Как пишут Дойл:

«Благодаря колоссальному влиянию Гейна, его мать остается словно застывшей в янтаре мифологии о серийных убийцах, где почти каждый убийца оказывается произведением какой-нибудь чрезмерной мамочки»

Страннее всего мне было встретить этот миф в одном из моих любимых сериалов − Maid. Помните, где она убирается в доме маньяка и находит замки на кухонных столах, двери, ведущей в комнату мальчика, а еще на чердаке? Именно в этом доме у героини разблокируется важное детское воспоминание, после которого она поймет, что ее отец опасен для ее ребенка. Но для чего концептуально нужен был этот дом, вновь поднимающий на поверхность зрительского внимания историю о матери-тиранке, воспитавшей маньяка? Напомнить нам, что не все матери идеальные? Кажется, что в сериале и так нет идеальных матерей, нам показывают живых людей, и тем Maid для меня так ценен. Дать дополнительный слой мужу героини − мол смотрите, у него тоже контролирующая мама, мог вырасти маньяком, а вырос просто мудаком? Вопросов много. Но как же тоскливо от мысли, что даже отличный по многим пунктам сериал не смог избежать разговора о вине матерей.

Как будто мало нам безумных политиков, пролайферов и фанатиков, которые подняли эту вину на знамена.

Сейди Дойл напоминают этой книгой, что наша свобода − от общественного порицания, от насильственной сексуализации, от вины − это все еще пространство борьбы. И только ресерч, фактчекинг и привычка задавать вопросы могут защитить нас от патриархального мракобесия, которое видит в женских гениталиях монстра демогоргона.

На днях дочитала книгу небинарных автор_ки Сейди Дойл Dead Blondes and Bad Mothers: Monstrosity, Patriarchy and the Fear of Female Power («Мёртвые блондинки и плохие матери: чудовищность, патриархат и страх перед женской властью») и теперь много думаю об образе жестокой, властной, неуправляемой женщины, который тревожит наше воображение.

Сам факт, что мужской мир демонизирует женщин, не стал для меня новостью − сложно удивляться таким вещам, живя в одном мире с Тейтом и Поднебесным. Но меня удивило, как глубоко в нас вшита убежденность, что часть женщин − наверняка монстры (не мы, конечно, но вон те ну точно). Сейди Дойл берут срез из массмедиа, классической литературы, криминальных сводок и самых кассовых фильмов ужасов, чтобы показать, как современная культура постоянно подпитывает этот миф.

Книга разделена на три части: дочери, жены и матери, и последовательно иллюстрирует, что ни в один из периодов жизни женщина не может быть освобождена от пристального взгляда патриархата, рассматривающего ее как предмет, с которым произошла или вот-вот произойдет поломка. Сейди Дойл много пишут о страхе мужчин перед женщинами, и если вы мужчина и читаете этот текст, наверняка вы сейчас пожмете плечами и скажете: «да чего там бояться» (проверено на паре знакомых). Но страх мужчины перед женщиной не похож на страх мужчины перед более сильным или вооруженным товарищем. Это страх перед плитой, которая незаметно протекает газом, это страх перед мясорубкой, которая сама собой завелась, пока вы возитесь в ней руками, это страх перед дверью, которая с силой хлопнула на сквозняке и отрубила вам пальцы. Этот страх отчасти трансцендентен, впитан со сказками о злой ведьме, ворующей маленьких детей и мифах о змеиных хвостах и взгляде, превращающем в камень. Этот страх подпитывает инцельские фантазии о вагинакапитализме, антиабортные законы и домострой.

Как верно замечает Дойл − зачем держать в клетке ту, которая не представляет опасности. Поэтому эта книга не только разоблачает мейлгейз, но и говорит о женской силе − первобытной и хтонической, неостановимой.

Чем мужской мир пугают юные девочки-подростки? Своей лиминальностью − уже не ребенок, но еще не женщина. Своей менструальной кровью − важным событием в жизни каждой девочки. Своей пробуждающейся сексуальностью, притягательной и порицаемой. Я уже не раз упоминала неразрешимую дилемму каждой девочки − быть примерной и одновременно быть шлюхой. Общество требует от подросток балансирования на краю и жестоко наказывает за нарушение границ − порицанием, буллингом, насилием. Поэтому, как пишет Дойл, первыми жертвами в слэшерах часто становятся девушки, которые пользуются косметикой и надевают короткие юбки. Поэтому − уже вслух думаю я − такие девушки часто становятся зачинщицами травли, злодейками, mean girls в книгах и кино. Образ слишком сексапильной для своего возраста девушки деконструировал Линч в «Огонь, иди за мной»: он показал, что Лора живой человек, со страхами, травмами и сердцем. Я тоже попыталась поработать с деконструкцией «плохих девочек» в своем романе, вернув им то, в чем общество часто отказывает подросткам − их боль и их желания.

Чем мужской мир пугают взрослые женщины? Своим правом отказать в близости и тем самым лишить мужчину ценного ресурса секса (меня одну сводит с ума сочетание слов «ресурс» и «секс»?). Своим трудолюбием и успехом − ничто так не ранит мужское эго, как женщина, которая превосходит его в уме, старании и заработке. Своим телом − многие философ_ки сходятся на том, что женщина воспринимается мужчиной как совершенный Другой, «недоделанный мужчина», как еще выразился Аристотель. А, если верить Леониду Липавскому, любое отличающееся тело (выходящее за рамки нормы) воспринимается человеком как пугающее − многоножки, пауки, змеи и медузы пугают по мнению философа именно поэтому. Женское тело, видимо, тоже. Откуда, вы думали, любимый юмористический троп всех стендап-комиков про «женская вагина очень страшная»?

Из хороших новостей:

Сегодня вечером участница моей писательской лабы «Повсюду женщины» проведет онлайн-лекцию о гиносимпатии в литературе. Ульяна поговорит о том, почему женская дружба так мало представлена в литературе, о том, почему отношения между женщиной и женщиной зачастую описываются и читаются как менее важные, чем отношения между женщиной и мужчиной. И о том, как как в гетеронормативном мире подружба становится единственным способом выживания 🥤

Ульяна читала сокращенную версию этой лекции на лаборатории, и это было невероятно упоительно! Бегу на полную версию и очень зову вас!

Штош.

#прочитано

Ольга Аристова "Раз, два, три — замри"

👠 Что значит быть девочкой подростком в нулевые в небольшом российском городе? Короткие топики, босоножки на платформе, мини-юбки в стразах – это только внешнее, хотя в этом внешнем, кажется, проявляется оголенность нервов.
👠 Скорее всего, у тебя неблагополучная семья, но скорее всего, ты об этом не знаешь, потому что у всех твоих приятельниц такая же история.
👠 Это книга о какой-то тотальной брошенности, когда дружба строится не на интересах, а на желании, чтобы хоть кто-то хотя бы иллюзорно был на твоей стороне.
👠 Это книга о насилии, о котором некому рассказать – не поверят. Парадоксально, потому что домогательства происходят повсеместно и ежедневно, как будто это и есть норма.
👠 Это книга об ощущениях в большей степени, чем о сюжете, и вот это ощущение подростковости она передает филигранно.

〰️ 5 пустых бутылок из 5 〰️

Я не специалистка в автофикшне − свой роман «Раз, два, три − замри» я писала не по автофикциональным канонам (условно не делала социальную рамку, не использовала я-текст, не вставляла документы и газетные вырезки, не вступала в диалог с исследователь_ницами нулевых), но именно современный ру-язычный автофикшн помог мне сделать выбор в пользу языка, а не сюжета. Серж Дубровский, придумавший автофикшн как литературное явление, писал, что автофикшн − это приключение языка. Однако после чтения женских автофикциональных текстов я могу сказать, любая хорошая литература для меня теперь − это приключение языка.

Больше всего на меня повлиял роман Еганы Джаббаровой «Руки женщин моей семьи были не для письма», и я бесконечно его советую тем, кто еще только открывает для себя автофикшн: вам сразу станет ясно, что такое выбор автофикциональной рамки, что такое авторское исследование собственной биографии, что такое автофикциональный монтаж и выбор языка.

***

И вот теперь, запоздало отвечая на вопрос, почему повесть Санаева «Похороните меня за плинтусом» (или роман Фоера «Вот я» или любой другой текст, который автор_ка написал_а на основе своей биографии) − это не автофикшн, могу сказать вот что: если бы это был автофикциональный текст, то автор не рассказывал бы нам историю в формате сюжета, где есть завязка − середина − развязка. Он бы взял статистику домашнего насилия по рф и через нее исследовал неуникальность своего опыта, фиксируя свою историю как повод для осмысления проблемы, а не как самодостаточную фактуру. Или он поместил бы нас глубоко в голову главного героя Саши, сжав дистанцию между автором и читателем до почти незаметной мембраны, исследуя при этом как свои реакции на происходящее, так и наши. Или деконструировал ряд известных подростковых произведений, вытаскивая из чужих текстов ответы на собственные вопросы вокруг детства с бабушкой-тиранкой. И т.д.

То есть, если очень грубо называть ключевую разницу: фикциональный текст раскладывает историю по сюжетным лекалам, а автофикциональный текст ломает эти лекала, чтобы сделать из обломков мозаику, или дом, или дворец. И тут нельзя выделить какой-то один автофикциональный подход - это будет слишком большим упрощением.

Энивэй, мой взгляд на автофикшн довольно поверхностный, однажды я погружусь в него сильнее. А пока читаю статьи и эссе Ларисы Муравьевой и не перестаю удивляться тому, что уже десять лет в рф не прекращаются нападки на автофикшн, будто он главный враг современной литературы, а не цензура.

На днях в компании людей, по-разному далеких от наших с вами книжных болей, меня попросили объяснить, что такое автофикшн, и я вот так сходу не смогла. Почти каждый мой тейк про личную историю и искренность разбивался об − «А, ну это как у Довлатова!», «Получается, «Похороните меня за плинтусом» − автофикшн?», и, в целом, где мои оппонентки не правы? Если говорить об автофикшне только в разрезе личной истории, это действительно не вносит ясности − огромный пласт современной литературы вырос из личных историй автор_ок, но мы не называем роман «Вот я» Джонатана Фоера автофикшном, например.

Как сказала моя бывшая студентка − «Я узнаю автофикшн, когда увижу его». И, кажется, все мы так − ждем увидеть я-повествование и какие-то еще узнаваемые приемы (какие? разговор о детстве? рефлексия? мы вообще уже определились с перечнем ключевых приемов автофикшна, или нет?), чтобы сказать − ну вот эта книга точно оно самое.

Вопросов много, я сама для себя еще не нашла все ответы. Но вот задумалась, что, наверное, проще всего объяснить, что такое автофикшн, через то, за что его ругают (буду говорить только про ситуацию в рф):

1. За исповедальность − автофикшн пренебрежительно называют литературой травмы, так как довольно приличный корпус автофикциональных текстов посвящен осмыслению раневшего автор_ку события: болезни, смерти, насилия, абьюза, эмиграции и т.д.

Отличный пример здесь − автофикциональный роман Марины Кочан «Хорея», в котором Марина исследует историю своей семьи (и эта история включает и саму Марину и ее сына) через болезнь Гентингтона, используя болезнь как рамку для глубокой и поэтичной рефлексии. Именно за эту рефлексию зачастую и ругают автофикшн и, в частности, роман Марины (замечательный роман).

Интересно, что критика почти всегда направлена именно против женской рефлексии. В эссе “Knausgaard Writes Like a Woman” писательница Сири Хустведт пишет, что автофикшн норвежского писателя Карла Уве Кнаусгарда под названием «Моя борьба» получил широкое признание критиков за храбрую рефлексию сложной темы отцовства и неприкрытую искренность. То есть за то, за что принято ругать женский автофикшн. Сири задается вопросом, получила бы женщина, написавшая шеститомник о том, как ей непросто быть матерью, столько поддержки? Ответ − скорее всего нет.

2. За «женское письмо» − по мнению титулованного литкомьюнити женщины опять придумали недолитературу (то бульварные романчики у них, то вот, смотрите, бессюжетное нытье), в которой жалуются подруга подруге про свои проблемы и свое детство, пришли, понимаете, в серьезное мужское пространство со своим девичником. Не случайно с появлением ну ру-язычном книжном рынке автофикшна, появился термин «писательницество», как будто подчеркивающий, что есть настоящая литература, а есть женская. И, как я понимаю, под женской в последние лет пять в литкомьюнити часто подразумевается именно автофикшн.

Исследовательница и писательница Лариса Муравьева пишет, что автофикшн предполагает эмпатичное чтение, и, кажется, многие из нас раз за разом проваливают эту, казалось бы, самую человечную задачу. Если читать женские автофикциональные тексты, которые часто пронизаны историями о пережитом физическом или институциональном насилии, без эмпатии, совсем несложно свести их к набору приевшихся паттернов и «женскому междусобойчику». Кажется, современный диджитальный мир, поехавший на виральности и алгоритмах, делает это с любой сложной темой: феминизмом, экологией, деколониальными практиками, любыми другими активисткими практиками. Мы вешаем ярлыки, высмеиваем, упрощаем.

Конечно, есть авторки автофикшна, которые получили признание в литсообществе, однако их тексты почти всегда подаются как «хорошие на фоне других пишущих женщин». И самое печальное, что сами авторки часто оказываются в итоге индоктринированы этим патриархальным взглядом, и называют прозу коллежанок фастфудом.

3. За «легкий вход в литературу» − в последние 5 лет в рф действительно стали писать больше автофикшна, и по мнению литсообщества это произошло потому, что автофикшн любой дурак (или, скорее, дура) написать может, не то что роман с закрученным сюжетом. Так, конечно, можно сказать про любой тренд. Разве региональное фэнтези и магреализм − это сегодня не легкий вход в литературу? А янг эдалт в 10-е годы? И, тем не менее, нет и не было такого, что, если автор_ка написала магреализм про Сахалин, ее автоматически берет в печать хорошее издательство.

Автофикшн, несмотря на хайп (еще одно слово, которым критики атакуют автофикшн), по-прежнему плохо продается в рф, его любит и ценит довольно узкий круг читательниц, а люди за пределами круга книжных блогер_ок и обозреватель_ниц, даже никогда не слышали такого слова. Как вишенка на торте: автофикшн гораздо хуже проходит даже в лонг-листы литпремий (жюри которых точно так же заряжены предрассудками против автофикшна), многие авторки открещиваются от ярлыка «автофикшн», потому что это автоматически становится для книги приговором.

Где тут легкий вход, спрашивается?

Однако автор_ки продолжают писать автофикциональные тексты, потому что это интересное, свободное, несвязанное рамками классическое литературы письмо, которое позволяет ломать фикциональные конвенции и искать новые способы разговора о непроговоренном.

Глобально непроговорен у нас женский опыт и жгс, отсюда, как мне кажется, такая популярность автофикшна именно среди писательниц.

Автофикшн был осмыслен многими теоретиками именно как народное, свободное письмо. Как освобождение от стигмы «писать нужно или о важных событиях или о великих людях». Автофикшн свободно ставит в центр интереса истории обычную менструирующую женщину и заявляет, что это самая важная история, которую нам сегодня нужно прочитать.

4. За отсутствие сюжета − громкий ор вокруг автофикшна почти всегда сводится к тому, что хорошая литература стремится рассказать увлекательную историю, в которой есть арка героя, есть ставки, есть твисты, а посредственная (автофикшн) всего этого не умеет.

Ну, во-первых, откуда вдруг у всех взялась эта уверенность, что у литературы есть обязательства развлекать читателя сюжетными аттракционами? И что, теперь у нас Кафка, Пинчон, Вульф, Елинек − это какая-то плохая литература? Меня искренне удивляет двоедушие некоторых критиков\блогеров, которые с одной стороны кичатся, что смогли прочитать «Радугу тяготения», а с другой плюются на текст, который нарушает фикциональные конвенции другими способами − не через высоколобое лексическое и синтаксическое нагромождение, а через этику, искренность и рефлексию.

Во-вторых, утверждая, что автофикшн плох только потому, что отступает от классических сюжетных структур, мы просто игнорируем важные находки автофикшна: философский диалог, как арку истории; нон-фикциональный монтаж, когда текст строится из архивных вставок, ресерча и поэтический обработки («Аргонавты» Мэгги Нельсон); метамодернисткую работу с классическими сюжетами, направленную на поиск языка для неназванного (например, поиск языка для описания газлайтинга в романе «Дом иллюзий» Кармен Марии Мачадо) и тд.

5. За психологичность и включение языка терапии в текст − еще автофикшн ругают за психологичность и за разговор о ментальных заболеваниях, мол как же достали женщины со своими депрессиями, сдвг, рас и прочими надуманными проблемами, а теперь еще и тянут свои болезни в текст.

Однако еще ранние теоретики автофикшна писали, что важная особенность этой литературы − это ощущение, будто от монолога на кушетке в кабинете психолога. Странно ждать от направления, выросшего из так называемого «искреннего поворота», что здесь не будет разговора о чувствах и эмоциях. Ругать автофикшн за фиксацию на психологии − все равно что ругать воду за то, что она мокрая.

Жизнь в эмиграции − это когда ты живешь от одной плохой новости до другой, и восстанавливаешься между ними. И надеешься, что следующей плохой новости не будет. Но вот опять.

Дорогая Рита тут пару слов про мою книгу сказала. Я тоже думаю, что нет ничего интереснее, чем наше странное и дикое взросление в маленьких городах рф.