В избе было тепло. Так бывает только в старых домах. Печь потрескивала дровами, будто обсуждала новости с соседней улицы. За окном мело, в сенях шуршала мышь, а на лавке стояла миска с молоком — уже чуть подсевшим.
Домовой сидел на притолоке, как маленький строгий хозяин. Шапка набекрень, борода в муке, глаза — как две блестящих пуговки.
— Опять вздыхаешь, — сказала Печь. Она хрустнула поленом и выпустила тёплый воздух.
— Не вздыхаю, — буркнул Домовой. Он почесал затылок и сделал вид, что просто проверяет паутину. Ему хотелось выглядеть занятым, а не виноватым.
— Вздыхаешь, — повторила Печь. Она чуть сильнее затянула тягу, и в комнате стало ещё уютнее.
— Это ветер, — сказал Домовой. Он спрыгнул на пол, тихо, как вор, и поправил половик.
— Ветер у нас снаружи, — сказала Печь. Она щёлкнула заслонкой, как языком. Ей нравилось ловить его на мелочах. — А у тебя внутри.
Домовой фыркнул и поставил миску с молоком ближе к теплу.
— Я дом берегу, — сказал он. Он произнёс это гордо и чуть громче, чем нужно.
— Берёг, — поправила Печь. Она потрескивала спокойно, без злости.
— Берегу! — упрямо сказал Домовой. Он стукнул кулачком по лавке, и с полки упала ложка. Ему стало обидно, как ребёнку.
— Ну да, так берег, что все разъехались.— сказала Печь.
— Они сами, — шмыгнул носом Домовой. Он отвернулся к окну, будто там был виноватый. Он не хотел признавать, что виноват он сам.
— Ага, — сказала Печь. Она выпустила искру в зольник, как точку в конце предложения. — Сами. И вещи сами собрали. И ключ сами оставили. И больше не вернулись.
Домовой молчал. Треск дров звучал, как мелодия.
— Я хотел как лучше, — наконец сказал Домовой. Он сел на табурет, маленький, но важный. Печь испытующе смотрела на него.
— Сначала я мелочи делал, — сдался Домовой. Он загибал пальцы, перечисляя. Ему было стыдно и смешно одновременно.— Чтоб не ходили куда не надо. Сковородка сама падала. Дверь сама хлопала. В сенях - тук-тук. Ночью — шорох.
— «Сама», — повторила Печь. Она хмыкнула дымком.
— А что? — сказал Домовой. Он развёл руками.
— Чужие ходили. Глазастые. “Ой, какая изба, давайте купим, давайте перестроим”. Я ж их отпугивал!
— Вот и отпугнул, — подытожила Печь.
— Я берег, — повторил Домовой тише. Он опустил голову.
— Кого? — спросила Печь. Она прогрела воздух вокруг него, будто укутала.
Домовой сглотнул.
— Их, — сказал он. Он показал пальцем на пустой угол, где раньше стояла кроватка. Память у домовых не стирается. — Малого берег. Хозяйку берег. Чтоб не уехали.
— А они уехали, — сказала Печь. Она не обвиняла. Просто называла вещи своими именами. Правда иногда лечит.
— Потому что я… перегнул, — признался Домовой. Он потер ладони, будто пытался стереть вину. Ему стало страшно от собственной силы.
— Я думал: пусть лучше меня боятся, чем дом заберут. А вышло… что бояться стали не чужие. А свои.
Печь молчала долго.
Домовой поднял глаза.
— Я без них… пустой, — сказал он. Он сказал это шёпотом, как будто стыдился.
— Дом без людей — это сарай с амбициями, — согласилась Печь. Она усмехнулась. — Ты чего хочешь-то?
Домовой помолчал. Потом выдохнул:
— Чтоб вернулись, — сказал он. Он поставил миску с молоком ровно посередине, как приглашение.
Печь потрескивала, как будто думала.
— Тогда перестань пугать, — сказала она и стала гореть чуть ярче. — Начни звать. Тихо. По-домашнему.
— Я не умею, — пробормотал Домовой. Он сморщился. Ему было страшно быть добрым — это так уязвимо.
— Научишься, — пропела Печь. — Ты же не только сковородки ронять умеешь. Поставь тапки у порога. Подогрей чайник. Пусть им приснится, что здесь тепло.
Домовой кивнул.
— Ладно, — сказал он. Он встал и поправил половик.
Печь потрескивала, и в этом треске слышалось почти человеческое: “ну наконец-то”.

#Снежная_битва_Акбишо_13