Оружейная пахла железом, маслом и старой гарью. Огонь в камине шипел змеей: работал молча, зло и точно. На стенах висели клинки — ровные, чистые, слишком гордые для того, чтобы что-то помнить.
На верстаке лежал Меч. Его сталь была отполирована, но по кромке шли едва заметные тёмные точки: память, которая не оттирается.
Камин-оружейник гудел жаром, будто старик ворчал во сне.
— Прибыл на обслуживание, — отрапортовал Меч. Он звякнул гардой и замер, как на докладе.
— Ага, — ответил Камин. Он плюнул искрой в зольник и снова зашипел. Мастер сразу понял: это не про заточку.
— Требуется диагностика и… возможное выведение из эксплуатации, — сказал Меч. Он произнёс это ровно, как доклад в строю. Он боялся сказать “я устал”.
— Чего это ты вдруг в утиль собрался? — как бы между делом поинтересовался Камин. Он поддал жара, и металл на верстаке тихо запел.
— В ходе применения выявлены критические повреждения морального характера, — произнес Меч. Он прятал стыд за формулировки.
— Морального… — протянул Камин. Он хмыкнул дымком, как человек, который видел слишком много “морали” на острие. Ему стало почти смешно.
— В процессе выполнения боевых задач… — начал Меч. Он замолчал на секунду, словно искал правильный пункт инструкции. Ему хотелось, чтобы это было просто “задачи”. — …были нанесены необратимые повреждения объектам.
— Людям, — поправил Камин. Он сказал это спокойно, без обвинения. Он возвращал словам настоящие имена.
— Подтверждаю, — согласился Меч. Ему стало холодно и жутко.
— И сколько их у тебя , «объектов»? — спросил Камин. Он повёл жаром мягче, чтобы сталь не треснула. Он уже понимал ответ.
— Список ведётся, — сказал Меч. Он произнёс это почти гордо, но тут же голос надломился. Память у него была как ржавчина: разъедала изнутри.
— Ох, — сказал Камин. Он выдохнул длинно, по-стариковски. Ему стало жалко клинок. — Ты, значит, всё помнишь.
— Да, — сказал Меч. Он тихо звякнул, как цепь. Он ненавидел свою идеальную память. — Имена. Вес. Сопротивление. Температуру крови.
Камин на секунду стих. Огонь шипел, но сосредоточенно.
— Тебя ковали под героизм, — сказал Камин. Он подбросил угля и посмотрел на клинок с жаром. Он говорил как мастер, а не как судья. — А героизм — штука грязная. В сказках чистая, в жизни — липкая.
— Запрашиваю разрешение на самоуничтожение, — сказал Меч. Он произнёс это отчётливо, как команду “пли”. Ему хотелось исчезнуть достойно.
— Не дам, — коротко ответил Камин.
— Основание отказа? — спросил Меч. Он попытался удержать официальный тон. Ему было страшно, что его оставят жить.
— Основание простое, — фыркнул Камин. — Ты не убийца. Ты инструмент. Убийца — тот, кто держал рукоять.
— Возражаю, — сказал Меч, дрогнув сильнее. — Я входил. Я резал. Я завершал.
— Ага, — сказал Камин. Он поддал жара. Он понимал эту логику. — Ты ещё скажи, что печь виновата, что в ней хлеб сгорает, если хозяин ушёл спать.
Меч замолчал. Его сталь будто потускнела.
— Я хочу сломаться, — сказал он наконец без протокола. Он произнёс это тихо, как просьбу.
Камин гудел ровно, долго.
— Ты хочешь тишины, — сказал Камин. Он говорил уже не ворчливо, а мягко. Он услышал главное. — А тишина не всегда в поломке. Иногда — в том, что тебя перестают брать.
— Невозможно, — сказал Меч. Он снова спрятался за слово. Он боялся надежды.
— Возможно, — сказал Камин. Он плюнул искрой и усмехнулся. Старик был упрям. — Я тебя перекую.
— Во что? — спросил Меч. Он впервые прозвучал почти по-детски. Ему вдруг стало любопытно жить.
— В замок, — сказал Камин. Огонь шипнул весело. Идея была простая и правильная. — В засов. В ключ. В то, что закрывает, а не вскрывает.
Меч дрогнул, но уже не от ужаса.
— Подтверждаю согласие, — прошептал он.
— Вот и славно, — сказал Камин. Он поднял жар, как руки. Работа начиналась. — Героизм, Клинок, не в том, чтобы рубить. Иногда — в том, чтобы не дать рубить больше.

#Снежная_битва_Акбишо_13