Цзяо едва ли позволял хоть раз увидеть себя таким: хотя бы наполовину откровенным, уязвимым, подпускающим к себе куда ближе обычного. И в столь редком, почти неуловимом состоянии он был губительно прекрасным. Прекрасным и изнутри, и снаружи.