Кабинет детектива, расположенный где-то неподалёку от офиса начальника, встречал утро молчанием, в котором уже угадывалось напряжение грядущего дня. Был самый ранний час: рассвет только начинал осторожно касаться города, словно боялся потревожить его тайны. Бледный, почти болезненный свет пробирался сквозь узкое окно и ложился на письменный стол, густо испещрённый царапинами - следами долгих лет, размышлений, сомнений и внезапных прозрений. Стены были обшиты тёмным деревом, потемневшим не столько от времени, сколько страстей пряников, свидетелем которых оно стало. На них висели полки с папками. Каждая хранила судьбу, чужую боль или чьё-то отчаянное стремление к правде. Казалось, если прислушаться, можно было уловить шёпот этих историй. В этом чувствовалась сухая сдержанность, будто напряжённость. Чернильница была аккуратно закрыта. Часы на стене тихо отсчитывали секунды, неумолимо, как ход расследования, в котором каждая мелочь может оказаться роковой. Запах крепкого табака и старой бумаги смешивался с утренней прохладой, проникавшей из приоткрытого окна.
Тёмная дубовая дверь распахнулась на виду у папок и коробок. Пожалуй, единственные свидетели помешательству покоя. Скрип, до ужаса тошнотный, мерзкий и звонкий, разлетелся эхом по комнате, разрушая покой и в коридорах, что могли услышать стенами кляксу открытия. Но они не могли засвидетельствовать печенье, что потревожило таинство бумаг. А пол в тот момент явно мог. Оставляя больше среднего размера следы, печенье прошло и остановилось у стола, даже не закрыв за собою дверь. Руки плавным движением дотронулись до папок, массивно и хаотично разбросанных по столу. Кто-то явно искал определенное дело, зацепку, а может, что-то большее, что должно остаться между следователем и криминалистом. Доставая из папок, можно было понять по малейшему звуку: печенье работало в перчатках, не оставляя следов. Но так ли это? Тем не менее, по спокойствию, даже лёгкому бормотанию, что смешивалось с шорохом бумаг, случайных движений пальцев, можно понять, что нарушитель покоя ничего не боится и некуда не спешит, полностью давая кому-то себя заметить.


Наконец этот оркестр питающихся взглядов, бумаг и бормотания закончился. Как дополнение к суете прозвучал скептический звук, полностью повседневный, к которому привыкли все, в виде краткого мычания. После этого, точно военные, что по приказу, встают в ряд, папки и бумаги стали сортироваться: Основное, что было важно - печенье оставило в стороне, чтобы оставалось на виду, даже забудь о них. А неаккуратно разбросанные дела кто-то начал засовывать обратно, тщательно следя, чтобы все было на своих местах. Полный порядок.
Спустя пару таких напряжённых, под серьезным взглядом, а может лишь сосредоточенных минут, печенье закончило своё дело, взяв папки под руку, и более быстрыми шагами направилось к выходу, плавно закрыв за собой тучнистую со временем дверь, снова ощутив противность старо знакомого звука. Наконец, под влиянием ветра и сильной, вернее натренированной руки, дверь захлопнулась, закрывая тайны от лика живых.