Комната больше походила на мастерскую чудаковатого гения, нежели на пространство для отдыха. Повсюду стояли полу законченные установки, на стенах висели неизвестные чертежи, а воздух пах машинным маслом и сталью.

Демиург сидит в кресле с высокой спинкой, напоминавшем трон. Его огромные крылья неловко сложены за спиной, и он пытается сохранять невозмутимый, отстранённый вид, но взгляд его фиолетовых глаз выдаёт неуверенность.

В пространство комнаты идеально вписалась Джоан. Она не сидит на столе, а возлежит на нем, опершись на локти. Её белоснежное платье мягко сползло, открывая линию хрупкого бедра. Женщина не смотрит на Джодаха прямо, а будто изучает свою собственную руку, лежащую на деревянной поверхности стола.

— Знаешь. — Начинает она тихо, и её голос звучит как единственная подлинная вещь в этой бутафории, — Я всегда думала, что самая сложная теология – это не теория апокатастасиса. А теория… прикосновений.

Она медленно проводит указательным пальцем по поверхности стола, оставляя невидимый след на тончайшем слое пыли.

— Как одно сознание, замкнутое в своем собственном сознании, может дотронуться до другого, не разрушив его концепцию? Не является ли любое подобное вмешательством актом насильственной попытки толкования концепции?

Джодах замирает от ее слов и нервно сглатывает. Казалось бы: существо его порядка должно с поразительной точностью трактовать подобные выражения, но при одном взгляде на Джоан он позорно теряется.

— Ты… ты говоришь о вещах, которые… — Джодах запинается, поняв, что не знает, что ответить на ее высказывание.
И в этот момент Джоан поднимает на него свои янтарные глаза, полные озорных ноток.

— Я говорю о том, что твои крылья… – Она томно протягивает руку, и кончики её пальцев почти-почти касаются пера, не дотрагиваясь, лишь ощущая его тепло. — Они выглядят такими одинокими. Таким тяжёлым бременем. А ведь они должны быть просто… крыльями. Давать право почувствовать ветер.

Её рука опускается. Джоан меняет положение, привставая, и приближаясь к нему, так что Джодах может видеть каждую веснушку и каждую родинку на её идеальной коже, каждую искорку в ее рыжих волосах.

И почему-то Джодаху кажется, что речь сейчас вовсе не про крылья.

— Я не хочу говорить с тобой на языке догматов, мой самопровозглашённый бог. — Шепчет Джоан, фокусируя все внимание Джодаха лишь на ней одной. – Я хочу говорить на языке молчаливых фактов. Вот, смотри.

Она берет его большую, неуклюжую руку с длинными когтями в свою и без какого-либо сопротивления прикладывает меж своей груди.

— Чувствуешь? Вся твоя сложная божественность… – Ее тонкий палец мягко проводит по линиям на его ладони, заставляя Джодаха вздрогнуть от простоты этого жеста. — Говорит не о вечности. Она говорит о сиюминутности. О том, что вот это – мой палец на твоей ладони – это и есть единственное настоящее чудо. Не твои души, не твои миры… А это простое прикосновение.

Джодах забывает, как дышать. Всё рассыпается в прах под прикосновением этой женщины. Сейчас был просто мужчиной, которого тронули, и это было страшнее и прекраснее, чем любая божественность. Он смотрит на ее руку на своей руке и в его глазах лишь полная, но такая прекрасная потерянность.