Ацуши был очень красивым. Или милым. Или и то, и другое. Акутагава Рюноскэ не знал, как правильно выразить это ощущение, но на Накаджиму было просто приятно смотреть. Ему нравилось рассматривать его лицо. Особенно, когда он этого не замечал, потому что стоило Ацуши поймать на себе чужой взгляд, и он изо всех сил начинал контролировать свое выражение лица.
У него были светлые пушистые ресницы и абсолютно очаровательная улыбка, обнажающая пару неровных клыков. На самом деле Ацуши редко улыбался, не закрывая рот ладонью, и Акутагава жадно ловил каждый момент, когда это происходило.

А ещё из-за того что Ацуши был бледным, Рюноскэ далеко не сразу заметил россыпь едва заметных веснушек на носу и под глазами. А когда заметил, не смог сдержать удивлённо приподнятых бровей. И сидя потом в раздевалке, неожиданно поймал себя на совершенно бредовой мысли, что было бы здорово обхватить чужое лицо ладонями и оставить поцелуй на щеке, носу, под глазами. Видеть, как трепещут светлые ресницы, а губы складываются в ту самую очаровательную улыбку.

Тренер странно покосился на спортсмена, когда Акутагава отвесил себе пощечину.

Это было уже слишком.

А ещё у Ацуши были вечно обкусанные губы, и Рюноскэ знал, что каждый раз в раздевалке Накаджима наносит гигиеничку. Ровно также, как и знал, что она будет съедена, едва тот выйдет на каток. Акутагава был слишком наблюдательным и порой это становилось настоящим проклятьем. Особенно, когда они на небольшом перерыве у Кое оба завалились на пол, и Ацуши потянул руки к своим губам, очевидно желая превратить их в очередное месиво, Рюноскэ абсолютно бессознательно протянул руку и шлёпнул его по руке.

Тогда они оба испуганно застыли, уставившись друг на друга.

У Акутагавы очевидно были какие-то проблемы с тем, чтобы сначала делать а потом думать. А ещё ему порой очень сильно хотелось оторвать себе руки, лишь бы не думать, о том, как здорово было бы зарыться пальцами в чужие светлые волосы. Вот только, если кататься без рук, за это наверняка снесут слишком много баллов.

– Все в порядке? – спрашивает Ацуши, напрягшись от вида Рюноскэ. Кто знает, вдруг тренировка допоздна довела его до какого-то физиологического сбоя?

– Да, – максимально неубедительно выдает Рюноскэ, потому что он уверен, что точно не в порядке, раз мечтает потрогать волосы своего соперника и всерьез размышляет сколько же баллов снимается за отсутствие рук.

Они одни в раздевалке, когда Ацуши нечаянно порезался об лезвие конька. Пытаясь найти в сумке пластырь одной рукой, он чертыхается, с раздражением отбрасывая мешающие волосы. Подобие прически полностью растрепалось, затрудняя и без того тяжёлые поиски. Пачкать в крови новую сумку хотелось меньше всего.

Акутагава, все время наблюдавший за ним, изо всех сил держит лицо нейтральным и спрашивает как можно более спокойно:

– Тебе помочь?

Ацуши смотрит на него, так как будто только что заметил, что не один. А затем медленно кивает:

– Можешь собрать мне волосы пожалуйста?

Рюноскэ сглатывает.

Зря он это сделал – родился на свет, очевидно.

Он нарочито небрежно бросает:

– Конечно.

Конечно его пальцы дрожат, принимая чужую резинку, но Ацуши на это не обращает внимание, поворачиваясь спиной. А Рюноскэ осторожно касается чужих волос. Они не такие мягкие, как казалось на первый взгляд, но их все ещё невероятно приятно трогать. И осмелев, Рюноскэ позволяет себе слегка перебрать их, за неимением расчески. Быстро, чтобы это не вызвало лишних вопросов, он собирает волосы Накаджимы в небрежный пучок, и только думает о том, как бы побыстрее сбежать отсюда, как Ацуши поворачивается и широко улыбается ему:

– Спасибо.

– ...

С этого ракурса лицо Ацуши невероятно близко, что видно каждую ресничку, каждую веснушку, даже маленькие изъяны на коже, которые меркнут стоит заглянуть в невероятно теплые живые глаза.

Сердце ухает куда-то вниз.

Потому что Ацуши был очень красивым, и Акутагава с каждый разом осознавал, что пропал окончательно.