— Ты идиот?
— А рок — величайшее искусство музыки? — и улыбается так, будто ответом может быть только "да". Идиот, говорю же.

Он перекидывает ногу через оконный проём и оказывается на подоконнике, глухо стукнув глифом старенького Фендера о раму. Кажется, сочетания более уместного и правильного не придумаешь — этот фрик и электрогитара, которую он ласково зовет Фера. Только не в пять утра по Чикаго. И только не для меня.

— Я написал песню, но парочка мест звучит дерьмово.
— Только парочка? — усмехаюсь, садясь на кровати и устало потирая глаза.
— Ха-ха, очень смешно. Послушаешь или да? — снова эта улыбочка, будто ответа "нет" не существует. Придурок.

Он прочищает горло и устраивается на подоконнике удобнее, пока вдали лучами восходящего солнца загорается небо. Хриплый голос обволакивает стены и вонзается в барабанные перепонки. Можно ли любить и ненавидеть что-то с одинаковой силой?

Можно, если поют о другой.

Он сидит на моём подоконнике в пять утра и поёт песню под стоны Феры. Однажды они соберут крупнейший стадион Америки и возглавят мировые чарты.

— Что скажешь? — он ведёт языком по нижней губе с проклятым пирсингом и щурится. Чёрт.
— Кобейн перевернулся в гробу.
— Он двигается, чтобы уступить мне место! — гордо поднятый подбородок, самоуверенная улыбка и горящие глаза. Однажды они станут погибелью для миллионов сердец фанатов по всему миру. Пока — только для моего.
— Не обольщайся, в клубе есть место лишь одному из нас.
— Ты переживешь его минимум трижды, — он закатывает глаза и спрыгивает на пушистый ковер, бессовестно пачкая мягкий ворс уличной грязью. В мою жизнь он ворвался также — не спросив разрешения и не разувшись. — Мы назначили дату, ты ведь придёшь?

У этого вопроса вполне может быть ответ "нет", но я выдавливаю улыбку и произношу уверенное:
— Да.

Такое же уверенное, как и его, когда он наденет кольцо на чужой палец под цветочной аркой и поклянётся прожить остаток жизни вместе.

До двадцатисемилетия останется семь дней.
Город ветров развеет мой прах раньше.