Лотосы, что растут в мире Канды, оказываются на редкость бестактными, потому что уходить они явно не собираются — ни через год после войны, ни даже через пять лет. Негодующие рассуждения Аллена о неуместности лотосов на просторах скандинавского побережья неизменно разбиваются об истинно азиатское цветочное упрямство.

Идея угадывать, где конкретно растут в конец обнаглевшие цветы, приходит к Аллену в тот момент, когда Канда, нервно дёрнув ладонью в попытке смахнуть со стола несуществующий лотос, отправляет на пол тарелку со своим ужином. Должно быть, Канда, раздавленный бессилием собственных попыток избавиться от вечного упрека в том, что посмел выжить, выглядит до невыносимого жалко, потому что Аллену хватает мозгов схватить разделочный нож для мяса и с преисполненной праведного гнева решительностью испортить столешницу в том месте, откуда Канда пытался смахнуть цветок.

— Здесь?

Сперва Канда говорит, что это отборной тупости идиотизм, и ничего глупее Аллен не сможет придумать, даже если очень постарается.
Потом Канда закатывает глаза и начинает подыгрывать.

Призраки прошлого боятся, что их перестанут воспринимать всерьез, и в один из размеренно текущих топленым молоком дней Канда совершенно внезапно для себя понимает вечное стремление одного ушастого Книгочея разрядить напряжение шуткой, какой бы глупой та не была, и в какой бы глубокой заднице они не находились на тот момент. Пожалуй, Аллен может по праву гордиться собой, потому что превратить съезжающую крышу в предмет дурацкой игры до сих пор не додумался даже такой на всю голову пристукнутый кретин, как Лави.