​​Уже около года меня преследует что-то вроде видения или просто навязчивой идеи на тему непроницаемости зла. Мне представляется разговор немецкого офицера и еврея из концлагеря во времена второй мировой. Они сидят за столом в темноте и в голых стенах, на еврея светит лампа, как на допросе. Комната заполнена дымом сигареты марки Imperium, дымящейся в правой руке немецкого офицера, а за спиной еврея стоят два человека в форме. Еврей, уже взрослый, исхудавший от голода и небритый, в наручниках и одетый в какое-то рванье, держит себя по-человечески достойно. Офицер помоложе, он скорее пытается себя держать, нежели держит, и сам не понимает отчего так. Я не знаю, о чем они говорят, но в процессе офицер медленно осознаёт, что перед ним сидит не еврейская крыса, а человек, которого он уважает, как своего отца: «Какими же страданиями он выковал в себе это достоинство?», — тихо пробивается внутри. Вместе с этим он понимает, что прямо сейчас своими мыслями и чувствами он совершает преступление против великой Германии, которой он посвятил свою жизнь. Неужели ему не удалось за все эти годы вычистить себя от этой гнили, неужели и в нем тоже живет предатель? И вот, неожиданно для себя он словно оказался перед выбором, который открылся быть может на одно мгновение. С одной стороны была родина, друзья и родные, всё то, во что он верил так страстно, всё то, что он успел сделать и наговорить; а с другой — небритый еврей. Но что-то вдруг зашептало в нём: «Повелся, да? Какой позор! Ты, я вижу, успел уже позабыть, что эти крысы делали все это время? Верь ему, верь, он тебе и не такого расскажет… Ох, сколько таких как ты уже обманули, легковерных? Сколько оболванили? И ты видел, что с ними было. Посмотрим потом, как ты запоешь после победы великой Германии! Видимо действительно тебе не место в новом мире, который прямо сейчас создается верностью и трудом немецкой армии, и всего немецкого народа!». После этого в офицере что-то перещёлкивает. Он тушит уже догоревшую сигарету в пепельницу, а вместе с ней и свои сомнения.